Drink Butterbeer!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Drink Butterbeer! » Time-Turner » 28.08.96. The world was on fire


28.08.96. The world was on fire

Сообщений 1 страница 20 из 26

1

https://forumupload.ru/uploads/001a/2e/af/398/596397.jpg
Miles Bletchley & Adelaide Murton
28 августа 1996го года
Особняк Блетчли

На похоронах принято приносить соболезнования, а не открывать шкаф со скелетами.

Отредактировано Adelaide Murton (10.06.22 17:54)

+3

2

Сентябрьские ветра уже наступали на Кромер. Они несли на своих крыльях сырость и приближение циклонов, предсказать которые пока могли разве что старики, жаловавшиеся на боль в суставах. В окна дома, где родился и вырос Майлз стучался мелкий дождик, наполненный, казалось, мелким мокрым песком, до того острым и громким он был. В это можно было поверить, ведь жители прибрежной полосы не раз становились свидетелями того, как забытое в период циклона окно на кухне наутро становилось причиной натуральной проблемы, ведь песок был везде, даже на чайных ложках.
Сегодня окна в их доме были закрыты наглухо, как и хозяева этого самого дома. Славные носители фамилии Блетчли. Оба. Осиротевшие в один миг. И если старший Блетчли готовился принимать соболезнования, наводя на свою персону исключительный лоск, младший - напрочь отказывался выходить из собственной комнаты, даже после третьего или четвертого звука дверного колокольчика. Лишь когда старый домовик, сгорбленный и с невероятно волосатыми ушами, поклонился у него на пороге и сказал, что его друзья тоже здесь, Майлз поднялся из своей постели, на которой лежал в траурном костюме, прямой, как шпала, умудрившись не оставить на ткани ни единого залома, и вышел на первый этаж.
Толпа чародеев, пришедших почтить память его матери, замерла на одно мгновение, стоило ему появиться в дверях. На него смотрели по-разному. Кто-то с любопытством, кто-то с откровенной жалостью, находились и безразличные, их сразу было видно - компаньоны отца, пришедшие исключительно из уважения. Майлзу показалось, что он увидел рыжеволосую голову Белл, но тут же потерял ее из виду, решив, что это было какое-то болезненное видение, но уже через секунду к нему подходила миссис Белл. Блетчли вежливо протянул ей руку, но ослепительная даже в траурном наряде ведьма крепко обняла его, говоря что-то привычное для подобных ситуаций. Значит, Кэти ему не привиделась, и с ума он еще не сошел, хотя бы за это можно было быть благодарным судьбе.
Так бы и стоял столбом у дверного косяка в гостиной собственного дома, если бы не Монтегю. Друг всучил ему в руку стакан с яблочным соком, многозначительно похлопав Майлза по плечу и добавив, что сок явно не из сада Блетчли, ибо уж больно крепленый. Выразив молчаливую благодарность Грэму, не ставшему растекаться патокой по пирогу со словами соболезнования, парень делает первый глоток из стакана и ту же давится от неожиданной крепости напитка. На него тут же оборачиваются даже те, кто его появлению в комнате не придал ровным счетом никакого значения. Майлз не находит ничего лучше, чем театрально, почти по-клоунски раскланяться, особенно в сторону недовольного отца, чью, очевидно, интереснейшую беседу он только что прервал. Ему нужно побыть одному, хотя бы несколько минут, но на выходе в холл на его запястье смыкается рука престарелой тетушки из Дандлока.
- Мой дорогой, - жарко шепчет старушка, обдавая Майлза смесью аромата талька, затхлой пудры и чего-то очень похожего на яблочный сидр. - Какая потеря. Это же надо в таком возрасте и остановка сердца. Скажи мне, мой мальчик, может, ее что-то очень сильно напугало? А не встретила ли она Гримма часом? - Перевозбужденная, очевидно, сплетнями тетушка пытается удерживать Майлза силой. Но только они совсем в разных весовых категориях. Блетчли аккуратно, но довольно решительно высвобождает свою руку, делает глубокий вдох, потом выдох, а потом все же закатывает глаза.
- К счастью или к сожалению, но она об этом никому теперь не расскажет.
На лестнице скрипит третья ступенька, он знает об этом слишком хорошо, потому всегда ее перешагивает, даже когда мать, напившись до беспамятства, спит и не слышит ровным счетом ничего. От привычки не избавиться за сутки. Перешагивает и сейчас. Коридор второго этажа, пожалуй, даже слишком темен. Чтоб у гостей не было желания потаскаться по нашему дому. Так сказал отец домовику, велев тому потушить весь свет в коридорах между спальнями. Майлз идет по физической памяти, он скользит кончиками пальцев по резным деревянным панелям на стенах из красного мореного дерева, кажется, что от них потолки выглядят ниже, но сейчас, когда периферическое зрение отключается за недостатком света, коридор и вовсе выглядит, как пещерный переход. Дверь в его спальню приоткрыта. В ней шумит море. Окно оставил открытым, сокрушается на долю секунды Майлз, опять будет песок на ковре. Но к себе он не идет, проходит почти до самого конца, где незапертой осталась, пожалуй, единственная светлая спальня на этаже. Щелчок дверной ручки и в нос ему ударяет тяжелый запах сандала, смешанный с крепким алкоголем и чем-то еще, навязчивым, сладким, непонятным, но очень знакомым.
Под окнами матери яблоневый сад. Пожалуй, самое красивое место в доме по весне, когда деревья цветут, и самое унылое, когда они скидывают последние яблоки. Те падают в еще зеленую траву, на янтарных боках появляются трещины, истекающие сладким соком, привлекающие насекомых, а через несколько часов сок, начавший бродить, превращает некогда прекрасный плод в кусок гниющего мусора.
Как и его мать сейчас, горько усмехается Майлз и усаживается прямо на пол в изножие кровати, на которой спала когда-то миссис Блетчли. Кровати, в которую он бежал ребенком, когда ветер с моря принимался бесноваться в стропилах их чердака, кровати, в которой ему рассказывали самые интересные сказки. Его ладонь скользит по светло-зеленому ковру с высоким ворсом прямиком под кровать. Кольцо на его пальце звякает о тяжелое стекло бутылки. Скручивается с тихим шелестом крышка, Майлз делает первый глоток, вытягивая ноги и запрокидывая голову на мягкое покрывало.
- Да, мам, в хорошем алкоголе ты всегда знала толк, - тихо смеется он, но осекается уже через мгновение. Он слышит скрип третьей ступеньки на лестнице. Это не отец. Тот знает этот фокус. Значит, кто-то из гостей не испугался звенящей темноты второго этажа и решил порыться в делах внезапно осиротевшего семейства. В любой другой день, наверное,  Блетчли бы отправился навстречу. Но сейчас не двинулся с места. Даже тогда, когда дверь в спальню его матери скрипнула.
- Уборная для гостей на первом этаже, - проговорил он не пряча початую бутылку, и только потом открывая глаза, понимая с опозданием, кто перед ним. - На первом этаже, Мертон, где все накрыто для гостей. У меня здесь....достаточно скромная вечеринка.

Отредактировано Miles Bletchley (09.05.22 01:04)

+3

3

Чем больше времени проходило с момента возвращения домой из Ирландии, тем сильнее Мертон погружалась в иллюзию отсутствия уязвимых мест. Их с кузиной увлекательные, вечно пахнущие опасностями похождения методично вычленяли все страхи и привычные заботы, оставляя после себя лишь какое-то опустошительное облегчение. Из-за того они буквально не прекращались, казалось, только набирая обороты. Однако последняя невинная прогулка ощутимо пошатнула эту так называемую неуязвимость. Фраза, оброненная Софи столь небрежно, теперь не покидала мыслей слизеринки, и последняя даже себе толком не могла объяснить, почему ее это так гложет. До окончания каникул оставались считанные дни, а каменные стены, что так усердно выстраивались почти полтора месяца, вдруг обзавелись зиющей дырой у самого фундамента, норовящей завалить все строение. Окончательно добило пригласительное извещение о смерти миссис Блетчли, рассчитанное на них с Монтегю. Вот уж кого сейчас видеть хотелось меньше всего. И не прийти по такому поводу было бы попросту кощунственно невежливо. Адель убедила себя, что ничего страшного в преждевременной встрече с теми, кого ожидала увидеть лишь через неделю, нет. Официальные приемы, особенно по такому поводу, чрезвычайно унылы и непродолжительны, соответственно, стоит лишь заявиться, принести соболезнования, и с чувством выполненного долга исчезнуть.

По правде говоря, раньше девушке не доводилось бывать на похоронах. Счастливым детством и юностью Адель была обязана прабабуле, ведь кажется, что весь лимит трагедий на один род та исчерпала своей нелегкой судьбой. Уже выбирая максимально простой наряд в виде белой блузки, черной юбки и пиджака в тон, Мертон думала лишь о том, каково это - видеть мертвое тело своей матери. Должно быть, дико. Цепляясь за ужасающий повод для встречи, получалось не думать ни о чем другом, разве что буйное воображение пробирало до костей, вводя в оцепенение. Ада надеялась никогда не увидеть в гробу своих родителей. Какими бы отстраненными они порой не казались, они все же были, по умолчанию существовали, и это являлось гарантом нормальности окружающего мира.

Погода весьма уместно разразилась удручающим дождем, намочив пиджак Мертон, бродившую по саду дольше положенного. Она все продумывала свои слова, а когда наконец решилась войти в дом, поняла, что с пиджака едва не капает. Девушка поначалу хотела оставить его на одном из стульев, но тогда бы она пестрела на общем фоне из темных тонов, привлекая к себе совершенно нежеланное лишнее внимание, потому пришлось вспомнить элементарные чары горячего воздуха, а уже после отправиться на поиски тех, ради кого все здесь сегодня и собрались. Мистера Блетчли найти было не сложно - перед ним выстроилась чуть ли не очередь. А вот младшего представителя семьи Ада не сумела углядеть среди присутствующих. Уже спустя считанные минуты атмосфера скорби, многозначительных шепотков и оценивающих взглядов давит, заставляя чувствовать свою неуместность. Становится душно, будто чары горячего воздуха не закончились, а распространились и на кожу, вынуждая обмахнуться слегка воротом пиджака. Нужно уходить, пока никто не узнал ее и не втянул в разговор. Здесь может быть даже Джиффорд. Ну конечно, она наверняка приглашена, она ведь официальная девушка. С каждой секундой темный тихий коридор манит все сильнее, кажется иным миром, буквально порталом в спасение, а ноги сами ведут к нему.
Адель проходит вглубь и натыкается на лестницу. Шаг, второй, третий.. Скрип. Девушка замирает, прислушиваясь - ничего. Никто не зовет в спину, не просит уйти, никто вообще не знает, что она здесь. Но где же Майлз?

Второй этаж с двумя лишь крохотными источниками света из приоткрытых дверей настолько изолирован от звука, что кажется, будто внизу и нет нескольких десятков человек. Мертон определенно нравится здесь, однако первая комната оказывается пустой, и слизеринка проходит мимо, не заглядывая. А вот из просвета в самом конце коридора видны чьи-то ноги. Девушка толкает дверь, не в силах избавиться от мысли, что эта комната явно не принажлежит младшему Блетчли, она для него слишком светлая, а он на ее фоне, словно чернильная клякса, и дело вовсе не в его костюме. Все догадки в итоге сводятся к тому, что владелица комнаты находится нынче в лакированном ящике на первом этаже, и порождают ещё большее количество догадок. Голос парня пронзает тишину слишком остро, вызывая у Ады прерывистый вздох. Один лишь Мерлин ведает, что не позволило ей развернуться в ту же секунду, пробормотав "там очередь" и уйти восвояси. Хотя если разобраться, то заминка произошла из-за открывшегося зрелища, которое, впрочем, в комментариях не нуждалось: опрокинутое кресло на полу и веревочная петля под потолком - слишком красноречивы. Адель даже в какой-то жуткий момент испугалась, что Майлз решился бы... Нет. Но страх сработал раньше, чем девушка успела подумать, уже сделав шаг в комнату и осознав, что не уйдет, пока не убедится в том, что парень в порядке. Насколько это вообще возможно. Мысль о самоубийстве прошибла ещё раз, лишив дара речи на какое-то время. В этом явлении ужасающим было абсолютно все, однако наиболее болезненно откликалось недавнее намерение ненавидеть Блетчли. Оно теперь плотно обросло стыдом и отодвинулось на задний план - как можно?!

Справедливо рассудив, что соболезнований волшебник уже наслушался, Ада все так же молча проходит вглубь комнаты, избегая смотреть на петлю и присаживается совсем рядом с Майлзом, перехватывая бутылку из его рук.

- Твоя скромная вечеринка затянулась, - изрекает наконец она, сделав глоток. Тут же закашливается и крепко зажмуривается, подаваясь вперёд. Тихо хмыкает, пальцем вытирая уголок рта: - Неплохо. Хотя я предпочла бы Пиммс. "Или даже бренди-чай". Нет, сейчас вспоминать это точно нельзя. Девушка вздыхает и откидывается назад, ненароком задевая своим плечом плечо Майлза. Ей непонятно, о чем вообще говорить с человеком, понесшим столь серьезную потерю, потому начать пробует с нейтральных тем:

- А что предлагают гостям внизу? Как-то не успела рассмотреть, пока искала тебя.

+2

4

Он не ожидал увидеть ее, по меньше мере до первого сентября. И от того, наверное, Майлз не сводит взгляда с Адель, стоящей в дверном проеме спальни его матери. Он легко поборол мгновенное желание отвернуться, лишь бы не видеть ее пронзительных глаз, закушенных губ, легкого румянца на бархатных щеках. От того теперь он знает, куда она смотрит, и проклинает себя за то, что оставил здесь ровно так, как было, когда он обнаружил собственную мать, болтающуюся в петле с плотно завязанным узлом. Пошатнулась только что изящно выстроенная версия его отца, решившего, что никто и никогда не узнает о том, что произошло в их доме за закрытыми дверями. Ведь куда как проще было выставить смерть собственной очень сильно пьющей жены от того, что ее организм попросту устал влачить такое жалкое существование, нежели признаться в том, что жить ей попросту не хотелось, ни ради мужа, ни даже ради себя самой и сына.
Майлз поджимает губы, сдерживая злость на самого себя, желваки проходят по его щеками судорожной волной, но уже через миг лицо вновь разглаживается, лишь брови приподнимаются удивленно. Она не спешит уходить. Ткань черной юбки приподнимается по бедрам, когда девушка усаживается на пол, открывая взгляду парня ее изящные коленки. Блетчли шумно выдыхает носом, отворачивается и упускает тот момент, когда Мертон выхватывает из его пальцев стекло бутылки. Он не протестует, но вновь поворачивается к ней. Глоток, судорожный вдох, она зажмуривается, кашляет. Только  домовик, наверное, знает, сколько эта початая бутыль джина провалялась под кроватью, насколько она крепчала, покуда из нее испарялась жидкость, но оставался градус алкоголя. Уголки губ Майлза вздрагивают, вот-вот бы сорвалась привычная острота, но не успевает. Будто окаменел. Лишь медленно прикрывает глаза, ощущая легкий удар плечом в плечо. Слизеринец лишь так же легко толкает девушку в ответ, забирая бутылку обратно, мол, хватит с нее.
Он прекрасно помнит, чем закончились их посиделки в прошлый раз. Больше того, чем сильнее он старался об этом забыть, тем яснее помнил даже мельчайшие детали, навроде пары маленьких родинок у самой подмышечной впадины или биение ее яремной вены в секунду, когда она пыталась подавить зарождающийся в груди вскрик. Наваждение. Снова на мгновение он будто ослеп, но, тряхнув головой, ведомый звуком ее голоса, вернулся обратно. В реальность. Где кроме разбитых зеркал, казалось, в его жизни не оставалось больше ровным счетом ничего.
- Крабовые пироги. - Проговаривает он медленно, чувствуя, как против его желания рот наполняется слюной и желчью. Майлз, кажется, уже вторые сутки ничего не ел. - Рыбные сэндвичи и картофель в беконе. Во всяком случае, это то, что мам...миссис Блетчли умела превосходно готовить сама. Последняя гастроль в ее честь. Сэндвичи и бекон нашему домовику удаются, за крабовые пироги я не ручаюсь.
Блетчли пытается делать то, что всегда умел лучше всего. Держать лицо. Отказываясь от слова "мама" ему думается, будто он может отстраниться, дистанцироваться, остаться непоколебимым, оставляя эмоции кому-то другому, пока в нем костенеет и замерзает любое шевеление в сторону безутешного горя.
Он говорит и не узнает звук собственного голоса, будто говорит кто-то чужой, о женщине посторонней, не отзывается в груди звоном. Принятие к нему, кажется, до сих пор не пришло. Это все кажется какой-то глупой шуткой. Будто отец, больше не в силах справляться с причудами жены, выставил ее за порог, сослав куда подальше, а всем любопытным носам решил рассказать, что он теперь безутешный вдовец. Пожалуй, слишком жестокая афера. Даже для него.
Взгляду Майлза открывается только вид на торчащие из-за кровати гнутые ножки тяжелого кресла, но даже этот вид вызывает у него головокружение, уж лучше смотреть перед собой. На лакированном носке его ботинка отчетливо видна царапина. Он не помнит, где спотыкался. Да так, чтоб еще и настолько ощутимо. С мягким стуком бутылка опускается в мягкий ворс ковра, не заваливается на бок, а остается какой-то отметкой на границе между ними. Сгибая свои длинные ноги в коленях, Майлз упирается в них локтями и устало закрывает лицо ладонями, трет нещадно, шумно втягивает воздух сквозь сжатые губы и только потом до него доходит смысл сказанного его внезапной гостьей.
- Ты искала меня? - Ероша старательно уложенные волосы пятерней, Майлз поворачивается к Аде и замирает, снова вперясь в нее взглядом. - Пожалеть меня решила? Мне это не нужно, слышишь?! Но раз уж пришла, то давай.
Блетли поднимается на ноги одним рывком, шагает по комнате вперед, назад, снова вперед и замирает у открытого окна, ведущего в сад. Лицо его пылает то ли от гнева, то ли от горя, рвущегося наружу, но так старательно заталкиваемого внутрь. Со своего места он видит сейчас белокурую макушку Мертон.
- У каждой клятой яблони в этом саду есть имя. Каждую из них прививала мать еще до моего рождения, а каждый май на их ветки она завязывала разноцветные ленты, будто девушкам на выданье. А потом перестала. Потому что бутылка стала ей дороже собственных же традиций, потому что куда легче явиться на бровях, упасть на шелковые подушки, чтоб утром рыскать в поисках того, чем можно было бы привести себя в порядок. Этот джин, - хмыкает Майлз, - из ее подкроватной заначки. Так расскажи мне, Адель, расскажи, как сильно тебе жаль, и как ты мне сочувствуешь, что эта беспросветная великосветская забулдыга теперь лежит в своем лучшем платье в центре всеобщего внимания, и ни у кого язык сегодня не повернется бросить в нее хоть одно слово укора. Ведь о них или хорошо или никак. А я не хочу. Ни хорошо, ни никак!
Парень почти срывается на крик, не замечая, что Мертон поднимается с пола почти следом за ним, он лишь упирается ладонями в лакированное дерево подоконника, опускает голову и пытается задержать дыхание, чтоб прекратилась эта незапланированная истерика.

Отредактировано Miles Bletchley (10.05.22 21:09)

+2

5

Их плечи все ещё соприкасаются, и мысленно подбирать темы для разговора становится на порядок сложнее. Более того, думается, что все в ее жизни вплоть до этого момента было предельно понятным, как чёрное и белое. У проблем всегда находилось очевидное решение, и даже намечался путь к его достижению. Нынешнее положение вещей не являлось проблемой, как таковой, да и однозначных развязок у него не было. Сейчас чёрное словно переплеталось с белым, частично впитывая его в себя, как инь, в котором всегда присутствует частичка яна. Как тьма коридора с переливом солнечного луча, мягко, но решительно разрезающего ее. Как тогда, когда между ними двумя окончательно стёрлись границы, а теперь будто выросли десятифутовые преграды. Старая Ада "до" с лёгкостью нашла бы что сказать старому Майлзу "до" по поводу его скорби. Новая Ада "после" задавала глупые вопросы, лишь бы не говорить ни на одну из животрепещущих тем. Для удобства девушка скрещивает вытянутые ноги, понимая, что лучше бы предпочла надеть сегодня брюки. Бутылка снова кочует в руки парня, как эстафетная палочка - его черед говорить. Но когда он начинает, Мертон ловит себя на мысли, что больше вслушивается в интонации, чем в смысл слов. Как. Он. Себя. Чувствует? Как сильно изменился? Или не успел ещё.. осознать. Заминка в попытке отстраниться от горя не ускользает от Ады, приходящей к выводу, будто Майлз пытается делать вид, что все по-прежнему в порядке. Прием до безобразия знакомый и часто используемый самой Мертон, правда, в куда менее сложных ситуациях. Горечь заключалась в невозможности применять его длительное время - рано или поздно настоящие чувства вырвутся наружу.

Девушка бездумно фокусируется на поставленной между ними ёмкости с алкоголем, скорее ощущая, нежели видя, как Майлз меняет положение тела. Чувствует на себе его взгляд и улавливает-таки в голосе странное смятение, как предзнаменование чего-то недоброго. Медленно поворачивает голову, хмуря брови и утвердительно качнув подбородком. Привычно бледная кожа парня сейчас почти посерела, а под глазами залегли внушительные темные круги. Однако страшнее всего была глубокая растерянность в его глазах. Растерянность, замещаемая наступающей бурей. Ада несознательно скрещивает пальцы в замок и вдруг отрицательно машет головой, хотя понимает задним числом - ей уже не удастся остановить ураган. Волшебник подрывается на ноги, а Мертон прячет лицо в ладонях, испытывая полнейшее бессилие - зачем она вообще пришла.. Она успела узнать его всяким, однако в каждом моменте он был наполнен целеустремленностью, словно знал, куда шел, а сейчас - явно заблудился. Даже в ту ночь в лесу, когда девушка впервые увидела его настоящие эмоции, впервые испугалась за его жизнь, лицо Блетлчи хоть и казалось посеревшим, все же оставалось живым, он ухмылялся, шутил. Говорил, что им нужно собственное приключение. Что ж, приключение у них было, и проще всего казалось ненавидеть парня после всего, но теперь она не сможет этого сделать. Невозможно ненавидеть человека, при мысли о потере которого так сжимается сердце.

Адель шумно вздыхает, отнимает руки от лица и неспешно поднимается. Проклинает себя за бессилие и даже протягивает руку навстречу Майлзу, но осекается, в итоге прикрывая пальцами свой рот, то ли чтобы не сказать лишнего, то ли чтобы не помешать парню выпустить пар, который очевидно накопился. Она не планировала выведывать их семейные секреты или раскрывать обман касающийся причины смерти миссис Блетчли, так что информация, льющаяся из уст слизеринца сплошным потоком, не укладывается в голове, сминаясь, путаясь и не поддаваясь анализу. Теперь она может понять, что чувствовала Софи, когда случайно узнала про Блэкпул - чужая тайна давит тяжким грузом. Ада проходится по волосам, нервным движением теребя пряди, кусает губы и выдыхает, странным образом чувствуя ответственность за нынешнее состояние Майлза. Она не имеет права сейчас отстраниться. Мимолётно бросает взгляд на упомянутый джин, и обходит его стороной, мягко ступая по ковру. Ясно, чего он такой крепкий. Пожалуй, ей не помешал бы ещё глоток, для храбрости, но девушка не решается отвлечься от созерцания напряженного Блетчли, вцепившегося в подоконник. Тишина, повисшая после его тирады, постепенно заполняется стуком дождя, отдаленным пением птиц, и даже чудится шум моря. Девушка останавливается в паре футов, затаив дыхание и опасаясь подходить ближе. Ещё шаг, и можно будет ощутить его парфюм. Ещё два шага, и можно будет ощутить его тепло. Как тогда, когда они ехали по набережной, и он помог ей выцепить из реальности ценный момент, вызывающий в сердце трепет даже сильнее, чем раньше. Адель перед внутренним взором видит, как преодолевает эти два шага и обнимает парня крепко, с чувством, словно пытаясь забрать хоть часть его боли. На деле их все ещё разделяют футы. Ее рука снова замирает в воздухе, в считанных дюймах, и в итоге все же опускается на его плечо - максимум, который она может себе позволить.

- Либо хорошо, либо ничего, кроме правды, - тихо поправляет Мертон. Почему-то ей кажется это важным. Ее мама всегда восхищалась трагично погибшей бабушкой папы, но без зазрения совести упоминала, что та была хитрой и эгоистичной чертовкой, иначе не выжила бы в тогдашних условиях. Аде неизвестны были другие примеры из жизни, но увлекаясь древнегреческими текстами, она встречалась с изречением о мертвых: "либо хорошо, либо правдиво".

- Я не знаю, каково тебе. Не могу даже представить, - искренне признается девушка, подозревая, что жалость или очередное сочувствие - последнее, что хотел бы слышать в свой адрес Майлз: - Но ты можешь говорить правду. Можешь позволить себе злиться.

Ада подходит чуть ближе, оставаясь сбоку. Рука ее с плеча плавно скользит вниз по предплечью, оказываясь на тыльной стороне ладони парня и легко сжимая его пальцы. Пусть она не может понять его чувства, волшебница все же хочет, чтобы ему стало легче.

- Должно быть, красиво было в мае. Я слышала, что деревья умирают вместе с тем, кто их сажал и ухаживал. Глупо, но.. сам видишь, многие яблони дали плоды, - Мертон прикрывает глаза и делает глубокий вдох - сладкие яблоки, мокрая земля, трава и несвойственная августу свежесть - воздух наполнен ими.

Отредактировано Adelaide Murton (12.05.22 16:52)

+2

6

Не нужно оглядываться, чтобы понять, где она сейчас находится. За последние трое суток без сна и еды, Майлз куда больше похож на оголенный нерв, а не на нормального человека. Ее взгляд на его затылке, как прицел, от него бы поежиться, попытаться спрятаться, но Блетчли не двигается с места, будто надеется, что раздастся всем известное заклятие, и упадет его безжизненное тело вдоль подоконника, так быстро, что он даже жертвенно руки сложить не успеет. Но вместо оглушающего удара, девичья рука опускается ему на плечо. Майлз вздрагивает ощутимо, слегка поворачивает голову, опуская взгляд на изящные пальцы, а после снова отворачивается. Он не знает, как себя сейчас вести. Внутри него хрустальное крошево, и душа замерла, боясь сделать лишний шаг, чтоб не порезать босые стопы о все то страдание и чувство неизбывной вины, коим он наполнен под завязку, как кувшин с маслом. А Мертон шагает. Она делает это так смело и решительно, будто не договорились они никогда не вспоминать о вынужденной поездке в город, от названия которого на губах появляется горько-сладкий вкус вишневого конфитюра, будто бы они возвращаются в тот день, когда можно, забыв обо всем, касаться друг друга, словно целый мир остался где-то за стенами, а на первом этаже его отчего дома не ходят среди гостей его нынешняя девушка и его лучший друг, предательство которого определенно выписало ему волчий билет до конца дней.
Первым желанием Майлза было стряхнуть ладонь Адель с плеча, резко, чтоб не касаться пальцами, чтоб не провоцировать еще дальше его и без того мятущийся дух. Но он стоит, как соляной столп, дышит даже, кажется, через раз, будто бы уже боится и ее саму спугнуть.
- Ужасно бесит, Мертон, - с привычной усмешкой, вернувшейся на его губы, кажется, ровно на одно мгновение, отвечает Блетчли, - когда ты права. Но правда о моей матери тебе совсем не понравится, поверь. - Он снова вздрагивает, и вот уже ее хрупкая маленькая ладонь в его пальцах. Майлз недоуменно вскидывает брови и опускает взгляд, словно все еще не верит.
- Никто не станет их собирать. Большая часть сгниет еще до первого снега. По всему саду распространится тяжелый гнилостный дух, от которого на языке будет болезненная сладость. Придут с побережья звери, влекомые приторными ароматами, примутся рыть у самых деревьев землю, будут обдирать кору, чтобы унести в свои норы, и некому будет прогнать их. И вот тогда, да, ты снова будешь права. В следующем мае вместо ароматного сада нас ждет парк сухих коряг, так под стать мистеру Блетчли.
Через мгновение, будто большего на раздумья ему и не требуется, парень сцепляет свои пальцы, удерживая девичью руку, подносит ту тыльной стороной к своим губам, а после прижимает ко лбу. Будто эта светловолосая ведьма сможет сейчас одним своим прикосновением избавить его от всей той боли, что накопилась в нем. Испарина, что бисеринами выступала на линии высокого лба, сходит на нет, у него выравнивается дыхание, пока ноздри жадно втягивают аромат ее кожи тыльной стороны запястья. Кажется, что сладкий яблочный аромат окутал их с ног до головы, от него не избавиться, до того он навязчиво липкий. Слизеринец морщится, но не двигается с места. Он невольно склоняет голову, будто хочет продлить максимально их прикосновение, если вдруг Аде вздумается выдернуть руку из его не особенно цепкой хватки.
Но за их спинами раздается тихий хлопок, знаменующий появление домового эльфа. Блетчли отпускает руку девушки, но не быстро, словно боится, что их застукали, а размеренно, словно так и должно все быть, выдыхает дважды и только после этого поворачивается к домовику.
- Хозяин Блетчли интересуется, где Вы, мастер Блетчли, мол, гости должны видеть Ва...
- шу скорбь, - заканчивает фразу Майлз, пока лицо домовика искажается гримасой настоящей, неподдельной боли. Тот вырастил мастера Блетчли с рождения, любил его, как только может самый преданный домовик любить младенца, в дом которого он пришел служить вот уже пять поколений назад. Сейчас осознание этой навязчивой заботы только раздражает. - Разумеется, мне стоит поковырять грязными пальцами в глазах, чтоб те стали покраснее, растрепать волосы, оставить пару заломов на пиджаке и принять душ из пары бутылок отменного папочкиного виски, чтоб достовернее сыграть на эмоциях и любопытстве наших сегодняшних гостей. Принеси картошки с беконом. - Внезапно говорит Майлз и, пока домовик не принялся отрывать себе в отчаянии седые волосы из ушей, - он спешит продолжить, - я без сил, хочу перекусить, а потом спущусь вниз. И еще, - одухотворенный домовик замирает, - никому ни слова о том, что я здесь не один.
Эльф кивает и исчезает.
Через миг на небольшом подносе появляется запеченный картофель, обернутый беконом, тарелки, салфетки, и, с тихим звоном, два пустых чистых стакана.
- Если ты голодна, - приглашающим жестом указывает Майлз на тарелки, но сам не двигается с места. Он прикрывает глаза, даром что не теряет равновесия. - а я, пожалуй, выпил бы еще джина. Будешь так любезна, - говорит Майлз и осекается, смыкая незамедлительно губы. Сложно угадать по реакции Адель, что она почувствовала в этот один отдельно взятый момент, но дожидаться ее любезности Блетчли не стал. Он плеснул себе еще джина на три пальца в стакан с широким дном, а после этого, залпом опрокинув в себя этот можжевеловый алкоголь, парень крякнул с некоторым довольством, а после вернулся к окну, ударил палочкой по трем кирпичам в проеме.
Раздался странный звук, похожий на движение шестеренок. Каменных шестеренок. От окна в комнате его матери до самой земли вышли из наружной стены каменные ступеньки шириной в полтора кирпича. Ни один его шаг не останется незамеченным, спустись он сейчас на первый этаж по единственной имеющейся лестнице.
- Пойдем, я покажу тебе сад. - Он не спрашивает, а исключительно утверждает, уже забираясь на подоконник и протягивая свободную от волшебной палочки руку девушке. - Он все равно не хватится тебя пока не захочет отправиться домой. - Бросает Майлз, и слова его ударяются об пол, улетая к Аде. Поймает, отбросит или парирует?

+1

7

Она убеждала себя, что это допустимый максимум. Исключение из правил. У всех правил есть исключения, почему же у их договоренности такой привилегии быть не должно? Это не помешает закрыть очередной день в памяти на замок и дальше жить, как жилось. Однако прикасаться к Майлзу впервые с тех пор оказывается больнее, чем Ада могла предположить. Больших усилий стоило сохранить прежнее положение, а не отдернуть руку так, словно ненароком дотронулась до открытого пламени. Позволить себе подобную вольность было слишком рискованно, но учитывая, что именно Ада стала инициатором их соглашения, ей казалось, что она и диктует правила - так проще было внушить себе что-либо.

Блетчли первым берет ситуацию под контроль, задавая давно забытый, но единственно правильный тон их разговору - нейтрально-иронический. Меняется только то, как он по-новому произносит ее фамилию. Таким образом он отчуждается, но в то же время... Или ей это почудилось? Адель издает тихий смешок, который можно трактовать, как самодовольство. На деле же от него веет облегчением, что Майлз не принял ее жест за проявление слабости.

- Я здесь не для того, чтобы судить о жизни твоей мамы, - и снова искренне. Выходит, правда в их случае - побочный эффект - им нет нужды скрываться за масками после всего, отсутствует необходимость тратить время на пустые проявления вежливости. Пусть это останется прерогативой гостей.

Речь Майлза заставляет Аду сдвинуть брови и искоса поглядеть на него, оторвавшись от созерцания сада. Вновь парень пытается сделать вид, что уже принял свою участь. Его слова звучат слишком печально, даже цинично для столь юного волшебника, давая повод думать, что он повзрослел в один момент, и никогда уже не станет прежним. Так что нет ничего хорошего в ее правоте, не такой ценой.

Девушка не сопротивляется, когда Блетчли подносит ее руку к своим губам, ведь пусть она и окружила себя иллюзией власти над происходящим, в момент прикосновения она доверилась безоговорочно. Теперь ей остаётся лишь наблюдать за его движениями, чувствовать его теплое дыхание на своей коже и слышать, как учащается ее собственное сердцебиение. Слишком ярко в своем воображении Адель протягивает и вторую руку, касаясь щеки парня. Наваждение. Они оба, кажется, синхронно вздрагивают от ощутимого в тишине комнаты хлопка, но с достоинством возвращают самообладание за считанные секунды. Ада сразу поворачивает голову, встречаясь с мимолётным взглядом домовика, тут же переключившегося на хозяина.

Да, все верно. Им пора заканчивать, решает девушка, невольно прижав руку, отпущенную Майлзом, к груди. Она уверена, что сейчас парень попрощается и пойдет к гостям, к своему другу, к своей девушке, в конце концов, а в следующий раз они увидятся лишь в школе. Так правильно. Однако Блетчли вдруг пренебрегает выстроенным в ее голове идеальным сценарием, растягивая их время ещё ненадолго. Перекусить... Но Ада не голодна, и вид еды распространяющей аппетитные ароматы, вызывает лишь плохо скрываемое отвращение. Вслед за этим Мертон испытывает злость - в самом деле, она ведь не поесть сюда пришла, ей вообще казалось диким кушать на похоронах. Тем более, что Майлз трапезничать не собирается - это она поняла в тот момент, когда прозвучало предостережение в адрес домовика - лишь уловка, чтобы прогнать его поскорее. Но вот следующая фраза парня буквально выдергивает из реальности, проходясь по телу едва заметной волной дрожи. "Будешь так любезна?" За один ее вдох в голове проносится целый калейдоскоп картинок: от бутылки с бренди в ее руках, до его горячих губ на ее коже. Это ведь просто слова, но интонация, кажется, та же. Он будто издевается, испытывает ее, провоцируя ещё большую бурю в душе. Девушка поджимает губы и даже впивается ногтями в ладонь, удерживая себя от желания немедленно покинуть комнату. Пусть бы и дальше напивался здесь в одиночестве, разрушал бы свою личность. До какого момента - до смерти? Ада, не в силах видеть, как слизеринец заталкивает в себя алкоголь, закрывает глаза, чудом удерживаясь на ногах. Не понимает, как ему удалось ничего толком не сделав, так вывести ее из равновесия.

- Я не голодна, - спустя несколько глубоких вдохов цедит Мертон едва ли не сквозь зубы. Она словно окаменевшая, продолжает стоять у окна, по-прежнему прижимая к груди собранную в кулак руку. И только приблизившийся к подоконнику Блетчли вынуждает ее отступить на несколько шагов назад. А затем вот так просто предлагает посмотреть сад - точно издевается. Хватит - говорит себе Ада, рассудив, что сбежать из сада куда проще, чем из дома, полного гостей. Им нет нужды скрываться за масками, но девушка отчаянно хочет в аккурат спрятаться, потому что не выдержит более ни секунды этой импровизируемой проверки. Она смотрит сначала на протянутую ей руку, а затем поднимает взгляд на его глаза, и вспоминает, как ловко у нее получалось установить на них якорь, таким образом, что окружающий мир терял значение. Протягивает ладонь прежде, чем успевает себя остановить, но спотыкается о его нарочно брошенную фразу. Сжимает пальцы на его руке предупреждающе крепко и вновь сталкивается с неловкостью из-за сегодняшнего выбора в пользу юбки. Взобраться на подоконник не сложно, но спускаться по лестнице вслед за парнем... Нет, такого удовольствия она ему не доставит. Потому она мягко, но уверенно высвобождает свою ладонь, вытаскивает волшебную палочку из кармана пиджака и сигает вниз, применив амортизирующие чары. Плавное приземление побуждает ее легко улыбнуться и как ни в чем не бывало, пройтись дальше в сад.

- Так как же зовут эти яблони? Наверняка имена какие-то диковинные... Вроде.. Эсмеральда или Жозефина, - проговаривает девушка, не оборачиваясь на Майлза, ей достаточно чувствовать его присутствие.

Кажется, что провокация, брошенная им, уже забыта, и больше не всплывет, но в итоге Мертон не выдерживает: - И неужели ты действительно думаешь, что меня волнует тот, кто меня хватится? Тебе не пришло в голову, что я сама по себе?

Отредактировано Adelaide Murton (15.05.22 19:38)

+1

8

Это всего лишь второй этаж. Но он смотрит вниз, и голова предательски кружится. Слишком много выпито, что земля начинает уходить из-под ног еще до того, как он перелезает через подоконник, чтобы умоститься на импровизированной лестнице. Внезапно эта идея уже не кажется такой прекрасной, и Майлз не может не отметить тот факт, что Адель спускается на сырую после дождя траву самостоятельно, лишь бы избежать малейшей его помощи. Задевает ли его этот факт? Безусловно. Однако, он в одну секунду ловит себя на мысли, что прекрасно понимает, зачем она это делает. Их негласный договор, заключенный в июле далеко от дома, будто непреложным обетом выжжен в его памяти. Он сейчас благодарен ее самообладанию, тому, что за них двоих Мертон сейчас непоколебима и сильна, пока в его груди с перебоями стучит сердце, а на каждый новый шаг хочется лишь в ее сторону двигаться. Но он выпрямляется на земле, скользнув ладонью по влажной кладке внешней стены. Кажется, что рука еще хранит тепло ее пальцев, пусть то и рассеивается стремительно, от одного воспоминания о том, как стремительно девушка разорвала это прикосновение. И какой же силой нужно обладать, чтобы не вспоминать, как переплетались их пальцы, чуть ли не до боли, от одного только желания стать чуть ли не одним целым. Майлз трет ладони друг о друга, прогоняя наваждение. Несколько метров отделяет его от первого окна в гостиной, за которым сейчас слишком много людей, и среди них тот, кто до сих пор зовет его своим лучшим другом, даже не подозревая, какие демоны поселились в душе этого самого друга. И с каким трудом удается их сдерживать, когда она так близко, достаточно руку протянуть. И почему он не позволил ей уйти из спальни, почему не прогнал прочь. Он ставит сейчас себя на место Монтегю и снова чует, как желчь поднимается от желудка по пищеводу, вынуждая болезненно поморщиться, сглотнуть морок алкоголя, тряхнуть головой, сфокусироваться на силуэте Адель, уже идущей между яблоневыми деревьями, такими же изящными, как и она сама. Она проходит мимо первого дерева, второго, касаясь шершавой коры ладонями. Майлз не спешит подходить слишком близко. Он не может признать это, но отказываться от осознания очевидного тоже крайне глупо. Он любуется, склоняет голову к плечу и внимательно слушает ее речи, улыбается даже, понимая, как сильно ей не понравится факт осознания собственной ошибки.
В этот момент, размыкая губы для ответа, Майлзу кажется даже, что они на несколько минут вернулись в ту часть их общего прошлого, в которой они были почти что друзьями, где колкости в речах были больше соревнованием, нежели попыткой укусить, когда они были союзниками, а не хранителями тайны, способной погубить их обоих. Но этот миг улетучился с той же скоростью, с какой и вспыхнул, оставляя на языке лишь горечь, как после лекарства от лихорадки.
Повернись ко мне, буквально кричит Майлз, просто посмотри на меня, я хочу хотя бы в твоих глазах прочесть твои настоящие мысли.
Но он принимает правила игры, поэтому следует на расстоянии нескольких шагов позади.
- Нет. Это не пришло мне в голову. - Слишком резко отвечает Майлз, как говорит всегда, когда кто-то сомневается в уверенности и силе его точки зрения. Он нагоняет Адель в два шага, но обходится без резких движений, потому что срабатывает какой-то внутренний стоп-кран. Его длинные ладони ложатся на ее плечи, и через миг светловолосая ведьма уже стоит лицом к парню. Он выжидает ровно миг, пока она не поднимает на него свой острый и такой резкий взгляд, будто костер сейчас запалит. - Ты можешь быть сколь угодно независимой, самостоятельной, но он, - Майлз осекается, - он любит тебя.
Голос звучит его не слишком уверенно. Так обычно звучат самые неискренние пожелания удачи или комплименты. В которые не верят. Но Майлз верит, пусть и не знает наверняка, любовь это или что-то иное. Но в том, что никогда еще Монтегю не подпускал к себе никого так близко, как Адель, он уверен. Только руки его все еще на ее плечах, скользят по локтям к предплечьям, но не покидают ее тела. Парень отворачивает голову и упирается высоким лбом в ствол стоящего рядом дерева. Поднимает глаза и видит тонкую лиловую ленту, привязанную к изогнутой веточке.
- Их имена куда-как проще....- Тихо проговаривает он. - Прешесс, Хоуп, Грэйс. Очевидно, все то, чего ма....- он снова осекается, - миссис Блетчли так не хватало в жизни.
Выпустив, наконец, девушку из своей цепкой хватки, Майлз поднимает руку и отрывает от веточки небольшое яблоко с ярким алым боком, крутит его в пальцах, старательно отирает ладонью, задерживает дыхание и слышит легкий хруст. Оно разламывается пополам с такой легкостью, что орошает руки парня сладким липким соком.
- Эта, - кивает он и протягивает к губам Адель половину яблока - кажется, Лав. Должна быть особенно нежной.
Откусывая от своей половины, Майлз снова чувствует приступ тошноты, поднимающийся из самого нутра его тела. Вряд ли яблочная кислота была тем самым необходимым для его измотанного за эти дни организма. Он пытается отвернуться, дабы подавить его, пытается дышать глубже, но выходит слишком глупо, ибо вместе с желудочной кислотой Блетчли чувствует приближение того, что категорически отказывался принимать. Паническая атака. И вот он уже не может сделать лишнего вдоха, его бросает в жар, потом тут же в холод, и вот он уже теряет равновесие и усаживается прямехонько в сырую траву.
- Уходи, - на выдохе только и успевает выпалить он, - тебе.....лучше...уйти....- на вдохи просто не остается сил, и он судорожно пытается зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, что станет его импровизированным якорем. И меньше всего ему хочется смотреть на нее. Только чтоб не видеть жалость или упрек в ее взгляде. Не этого он хочет на самом деле. И довольствовать тем, что есть, совсем не в его правилах.
- У...хо....ди, - почти задыхается Майлз.

+1

9

Дождь уже почти прекратился, оставляя после себя невесомую свежесть и запах влажной земли. Переплетаясь с яблоневым духом, этот запах дарит какой-то домашний уют. Иронично, что именно в такой момент Адель может почувствовать себя уютно, дыша полной грудью и почти не думая о том, что ощущает спиной взгляд парня. Она пытается вспомнить, как давно ее стал смущать его взгляд. Память услужливо подбрасывает весьма яркий эпизод из леса, когда они вдвоем выбирались из оврага. Или это случалось ещё раньше, но оставалось незамеченным? Если подумать, они целую вечность друг друга испытывали, и настолько это вошло в привычку, что принималось, как должное. Равно, как и манера вторгаться в личное пространство.

Мертон смотрит на Блетчли с толикой укоризны, хотя может сообразить, зачем он раз за разом разворачивает ее к себе лицом - это тоже часть их взаимодействия. Его бесит, когда она права, и он прямо может заявить сей факт. Она же не дошла ещё до такого уровня признания и способна лишь убегать, но с оговоркой, что он ее все равно настигнет, а после - станет убеждать в своей правоте. Только в этот раз правота весьма относительна и спорна, а при слове "любит" Ада дёргается, как от пощёчины. Моментально кожа ее шеи начинает печь - настолько свежи ещё преследующие в кошмарах видения из прошлого. Очень четко девушка запомнила те ощущения. Раньше в голову не приходило столь идиотской идеи, но теперь она может сравнить их с непростительным. Круциатус вызывал лишь боль, как ни крути, только слепую бесконечную боль. То, что сделал Грэхэм... Адель прикрыла глаза на мгновение, тихо сглатывая. Дикий страх, просто животный ужас. Жалкая глупая смерть от рук взбесившегося парня. Она предпочла бы погибнуть во время алхимического эксперимента. От рук опасных врагов, вроде Пожирателей, на худой конец. Но она ничем, н-и-ч-е-м не заслужила умирать от удушения, словно какая-то шавка. Новый прилив ярости пополам с гадливостью от собственных дурацких ошибок захватывает душу, скручиваясь тугим комком где-то в груди, давя и мешая дышать. Ей совсем не хочется делиться этим с Майлзом, и он не должен видеть то, насколько сильно его слова ранят.

- Что ты знаешь..., - "о любви?" Адель осекается, прикусывает язык, даёт себе ментальную пощечину, лишь бы не ляпнуть больше ничего подобного. Скинуть бы его руки.. Столь дерзкие и столь желанные. От них исходит тепло, даже жар, ощутимый сквозь пиджак и тонкую ткань блузки. Или это она уже горит от мимолётной лишь мысли, чтоб позволить ему прижать ее к себе посильнее?.. но он не станет. Девушка прослеживает его взгляд и чуть улыбается, замечая ленточку. Улыбка растет, когда Ада слышит, как на самом деле зовут яблони.

- Так даже лучше, - хмыкает она, охотно принимая повод переключить сознание и медленно повторяя про себя: Хоуп, Прешесс, Грейс. Со смыслом, с любовью... И снова эта намеренная отстраненность. Волшебница не осуждает, догадываясь, что так проще держать под контролем чувства, но однозначно испытывает необъяснимую тоску.

- Лав? - удивляется, выгибая брови. Ей все ещё не хочется кушать, но половину плода из рук Блетчли девушка принимает не раздумывая. Это похоже на ритуал, и потому ценно. Очередной их маленький ритуал: разделить пополам приключение, бутылку бренди, тайну, яблоко.. Инь и Ян. Эта деталь, возникшая в общей картине, одухотворенная, вымещает ком горечи, но тут же меркнет, подавляемая испугом. Майлз меняется в лице: бледнеет пуще прежнего, вздрагивает, оседает на землю. Ошарашенность столь внезапной переменой будто бы склеивает ноги Адель, мешая податься вперёд и поддержать парня. Мысли, обильные, глупые, пугающие мысли снуют бесплодно, лишь порождая панику и заставляя хмуриться.

- Что?!.. Майлз!

Девушка наконец делает шаг вперёд и в мгновение приземляется рядом с ним, наплевав на все в мире договоренности и запреты. Хватает за плечи, притягивает к себе, пытаясь заглянуть в лицо.

- Майлз, пожалуйста.., - звучит ее отчаянное, но Адель тут же злится, почти срываясь на крик: - Я не уйду!

Отравления быть не могло, она тоже пила джин, разве что.. Истощение. Ну конечно, он ослаб. Наверняка ещё ничего не кушал, ей ведь самой было не до еды, а уж что говорить о его внутренних переживаниях. Оставалось довериться своим инстинктам, потому что точного рецепта от его нынешнего состояния у Ады не имелось.

- Посмотри на меня, - девушка, колеблясь лишь секунду, кладет ладони на щеки Майлза, фиксируя зрительный контакт: - Милый мой, прошу, дышы.

Она забывается от сжимающей голову в тисках паники, позволяет себе лишнее, но жалеть об этом не станет, даже если сейчас их кто-то увидит. Это не имеет значения, когда парню так плохо.

- Дышы. Вот так. Вдох-выдох, - волшебница сама начинает размеренно дышать, стараясь стать примером, тем якорем, который он ищет: - Хочешь, можем вернуться в дом, только больше никого джина! Хочешь, можешь рассказать мне ещё про яблони. Я буду с радостью слушать. Например, почему у яблони Лав лиловая ленточка, если любовь всегда у всех ассоциируется с красным? Хоуп должна быть зелёной.. Прешесс, почему-то..жёлтой. Майлз, ты слушаешь меня? Или лучше бы жёлтая ленточка смотрелась на Грейс? Я думаю, что у твоей мамы был какой-то глубокий замысел.

Она все говорит и говорит, и в какой-то момент сама теряет цепочку своих рассуждений, лишь бы он слушал и дышал в такт ее словам, лишь бы ему хоть немножечко полегчало. Им точно нужно вернуться в дом, а не сидеть здесь, на мокрой земле. В конце концов Адель приобнимает Майлза, предпринимая попытку встать вместе с ним.

+1

10

Когда зрение сужается почти до туннельного, сердце сжимается так, будто вокруг него поставили металлические оковы, и теперь закручивают их с особой жестокостью, а при очередном рваном вдохе, легкие выбрасывают в кровь такое количество кислорода, что организм с ним попросту не справляется, то привычное равнодушие и хладнокровие разбиваются вдребезги, как стакан, который слишком сильно сжали в руки. И вроде боли особой нет, жалости, но вот только алого столько, что становится элементарно страшно. Майлз, сидя в мокрой траве, начинает пятиться назад, скользя ладонями по земле, как паук, которого застали врасплох, лишь бы она не приближалась сейчас, не смотрела на него, не запомнила никогда таким растерянным. Мечется его взгляд, пока, наконец, на щеках, горящих, словно от костра, не оказываются ее мягкие и невероятно ледяные ладони. Где-то на задворках сознания рождается мысль о том, что она, наверняка, ужасно замерзла, и ему, как и подобает джентльмену, стоит отдать ей свой пиджак, проводить в дом, распорядиться о гроге. Но ни одна из этих идей не доходит до центральной нервной системы.
Парень трясет головой, будто пытается отстраниться окончательно, но хватку своей спутницы он недооценивает. И вот он уже смотрит ей в глаза против своей воли. Для него вообще подобные зрительные контакты всегда в тягость. Он, как истинный интроверт, готов смотреть куда угодно, на переносицу, поверх лба, чуть в сторону, но только не в глаза, а сейчас отвести взгляд не получится, она поймала крепко и держит этот контакт, будто бросает ему веревочную лестницу.
Раз, считает он внутри себя, два, три, но на четыре счет сбивается. Сначала, раз, Майлз пытается прислушаться к тому, что говорит ему Адель, два, три, снова сбился, и только на ее четкую просьбу о дыхании, он следит за тем, как раздуваются тревожно девичьи ноздри, фокусируется сначала на них, потом на ее губах. Вкус которых он, чудится, помнит до сих пор. Раз, два, три, четыре - выдох. И снова. Мертон что-то говорит, быстро, несвязно, но от его слуха не укрывается ее встревоженное обращение к нему.
Лицо само собой искажается гримасой боли.
Пожалуйста, хорошая моя, не надо, убери этот якорь, не дай ему увязнут в песке моей души, не дай обрасти сотней кораллов и превратиться в остров, где пристанище будут находить десятки разноцветных пестрых рыб, а в голубой воде совсем рядом будут плескаться твои ноги, отражаясь белизной кожи. Не позволяй себе переходить ту стену, которую мы построили сами по собственному желанию. Это Великая Китайская Стена, построенная между любовью и всем остальным миром, на башнях которой через каждые сто метров сидят по часовому, готовому стрелять на поражение. Светлая моя, нежная, такая красивая...
    Нет.
Бьется в его голове мысль. Пусть отпустит, выбросит за борт, оставит одного, уйдет прочь. Пусть просто не просит смотреть ей в глаза.
    НЕт.
Пусть она просто перестанет говорить с ним, пусть перестанет обжигать его своим встревоженным дыханием, сладким и манким. Пусть перестанет дышать в унисон с ним, пока снова их сердца не начали биться в одном ритме. Это будет слишком мучительно.
- НЕТ. - Наконец, восклицает Майлз, вызывая внезапным вскриком недоумение и некоторый страх в глазах у Адель. Майлз наклоняет голову так, словно хочет коснуться губами ее запястья, но останавливается ровно за миг до касания, обжигая тонкую кожу с прожилками голубоватых вен своим тяжелым выдохом. А уже через миг эта хрупкая блондинка помогает ему подняться на ноги. И откуда в ней столько силы, изумиться бы вслух сейчас, но сил хватает только для того, чтоб поддерживать свое тело в вертикальном состоянии, не слишком перекладывая вес на изящные плечи Мертон.
- Я надеюсь, отец выкорчует все здесь, - только и шепчет Блетчли, облизывая в момент пересохшие губы. - Мне нужно просто немного отдохнуть, - в той же тональности продолжает он, - ты можешь вернуться к остальным, - но по решительному взгляду и сведенным бровям стало понятно - никуда она не уйдет.
Парень шагает осторожно. Так малыш делает своей первый шаг без опоры. Так старик после удара пытается восстановить подвижность конечностей. Решительно, но будто из последних сил. Он ведет их к черному ходу, откуда есть выход на скрытую от глаз гостей лестницу. Им снова предстоит подниматься. И где-то на шестой ступеньке Блетчли снова устало вздыхает. Из его тела будто бы разом всю энергию выкачали, а новой не дали. Вот и знакомый уже для Адель коридор, только они проходят мимо спальни миссис Блетчли.
- Закрой, - кивает на приоткрытую дверь Майлз, - я умоляю тебя, закрой.
Пока Адель выполняет его нехитрую просьбу, Блетчли стоит опершись на резные деревянные панели и снова считая свои вдохи и выдохи лишь бы не потерять связь с реальностью. Она возвращается тихо и незаметно, снова подпирая его своим плечом. Майлз мотает подбородком, указывая направление. До его комнаты остается всего-ничего. Он толкает дверь и позволяет девушке увидеть свою спальню.
Амарантовое покрывало поверх одеяла на кровати вишневого дерева, небольшой письменный стол, уйма книжных стеллажей и расчехленный телескоп, стоящий у окна с видом на море, шум прибоя которого прорывался в комнату даже сейчас. Майлз устало опускается на постель, даже не замечая, кажется, что Адель усаживается чуть дальше. Его голова оказывается на ее округлых коленях. Сердце бьется спокойнее, периодически лишь подскакивая на поворотах его сознания. Он избегает касаться ее еще больше чем сейчас,  но дышит он ровнее, тянущая струна будто ослабла и отпустила его, наградив грузом непомерной усталости. Он моргает раз, потом два.
- Я закрою глаза только на минуту, - говорит он погромче, собираясь закончить тем, что она может идти, пока его губы шепчут - побудь со мной еще немного. Пожалуйста.
Раз, два, три, четыре. Выдох.

Отредактировано Miles Bletchley (21.05.22 00:34)

+1

11

И поднимаясь на ноги, она продолжает говорить, будто не задумываясь о том, как ей вообще удалось встать вместе с Майлзом, или же будто желая количеством сказанного перекрыть то яркое и совершенно непозволительное, что вырвалось с ее уст чуть ранее. Само собой, эта затея изначально была обречена на провал, но бессмысленный поток слов не только облегчает приступ парня, а и помогает ей самой удерживать контроль над эмоциями. Включать тот самый фильтр восприятия, когда они так близко друг к другу, и одновременно так бесконечно далеко. Ставить себе цель - завести Майлза в дом, помочь добраться до его комнаты, где он сможет отдохнуть, не интересуясь при этом, какая эта комната, чем он живёт, как он вырос в ней и стал тем, кем он есть. Стал тем, кого можно было бы полюбить всей душой.

Естественно, Майлз хочет выкорчевать из сада эти яблони, словно рану из своего сердца, ведь они - слишком болезненное напоминание о матери. Девушка поначалу самонадеянно считает, что не стала бы избавляться от столь ценных для близкого ей человека вещей, но затем вдруг задумывается о том, что пыталась сделать она этот долгий с хвостиком месяц. Методично признавая каждую мелочь, связанную с Блетчли - непростительной ошибкой; отгораживаясь от новых доселе неведомых ей чувств; каждый день повторяя себе, что является правильным, и ненавидя себя за это; постоянно пытаясь найти повод ненавидеть его, и регулярно терпя поражение. И ее пребывание здесь - очередное тому доказательство, а намерение остаться, когда парень столь прозрачно намекает, что ей уже пора - очередная ошибка, но поскольку случилась она ещё в тот момент, когда Ада переступила порог дома Блетчли, убегать сейчас она не видит смысла.

Перекинув руку парня через свое плечо и поддерживая его за спину, девушка двигается неспешно, оттого дорога кажется бесконечной, а слова преждевременно заканчиваются, заставляя Мертон замолчать - она не привыкла столько говорить ни о чем. Какое-то время пара идёт в тишине, которую вскоре, словно услышав немой зов, разбавляет мелкий дождь. Он шелестит по листьям яблонь и по густой аккуратно выстриженной траве, звучит, словно шепот, дополняющий вынужденное молчание. В этот раз они заходят с третьей стороны, и Адель про себя отмечает, насколько удобно иметь в доме запасные выходы: это автоматически избавляет от ненужных свидетелей. Но вот лестницы.. Ада бы заменила их чем-то более мобильным и требующим меньше усилий, потому что сейчас эта лестница становится настоящим испытанием, побуждая слизеринку со всей готовностью прижиматься к Майлзу, оказывая необходимую ему опору. Просьба парня потому застаёт Адель врасплох, и несколько мгновений она сомневается, но в итоге все же осторожно выскальзывает, убедившись, что ее спутник пусть неуверенно, но весьма твердо стоит на своих двоих, опираясь о стену. Дверь захлопывается с тихим щелчком, и, прикусив губу, Мертон даже запечатывает ее заклинанием - на всякий случай.

Спальня младшего Блетчли оказывается той, самой первой комнатой с другого конца коридора, которую Ада поначалу прошла мимо. С первого взгляда ее окутывает необъяснимым уютом, а замечая телескоп, девушка мимолётно улыбается. Уходить отсюда не хочется, наоборот - найти повод задержаться, рассмотреть каждую деталь, вскользь прочесть названия книг на стеллажах, заглянуть в окуляр, выглянуть в окно, любуясь прекрасным видом. Нет, как раз этого она и хотела избежать - углубления в мир Майлза. Но вот.. Незаметно для себя самой она уже присаживается рядом на кровать, укладывая его голову на своих коленях так, словно это самое естественное в мире действие, и принимаясь перебирать пальцами короткие волосы. Осторожно их поглаживая, невольно задевая линию лба и кромку уха. Качая головой на его тихую просьбу - она и не собиралась уходить:

- Я с тобой.

Слушая все более спокойное и размеренное дыхание парня, Адель спрашивает себя - готова ли она жить такими вот крошечными моментами, ловить любую удачную секунду, обманываясь, что это в последний раз, что стена между ними крепка и нерушима, и что все это пройдет, нужно лишь время. Спрашивает, и не слышит внутри себя однозначного ответа. Спрашивает, и боится, что услышит "да, готова". Кажется, Майлз задремал, истощенный донельзя. Слизеринка едва слышно вздыхает, боясь нарушить его покой, и убирает руку. Опускает взгляд, лишь на мгновение позволяя себе засмотреться на профиль Блетчли, после чего уставляется в окно. Время течет медленно, но не в тягость. В какой-то момент Ада чувствует, как у нее начинают затекать ноги, потому аккуратно склоняется сначала в один бок, затем в другой, чтобы избавиться от жмущих туфель. Отставляя их чуть дальше, под кровать, вдруг натыкается на что-то шероховатое, похожее на плотный пергамент. Прикрыв глаза, достает вещицу - это оказывается простой ничем не примечательный блокнот в темной обложке. Девушка колеблется, понимая, что вещь скорее всего личная. Да и любопытством она никогда не отличалась. И все же... Блокнот Майлза..? Что бы там могло быть - конспекты? Стихи? Дневник? Если это дневник, она сразу же закроет, и не станет читать. Ровно, как и стихи. Адель веером пролистывает блокнот, как бы одновременно и удовлетворяя свое внезапное любопытство, и при этом не успевая толком ничего заметить. Почти ничего. Сглатывая, пролистывает уже медленнее. Ее внимание привлекают две колдографии Майлза в компании Кэти Белл. От удивления Ада приоткрывает рот, немного подаваясь вперёд, забывая, что на ее ногах покоится голова парня. От стиснувшего грудь железными тисками чувства, перехватывает дыхание. Двигающиеся изображения с явно романтическим контекстом, ведь пара выглядит счастливо на обеих колдографиях. На смену первому шоку приходит молниеносно расставляющая все по местам мысль: «..встречаться с одной, вздыхать по другой, зажиматься с третьей. Какие ещё аргументы нужны тебе, Ада?..» Дрожащими пальцами слизеринка, все ещё не дыша, переворачивает несколько страниц. Нервно то ли хмыкает, то ли смеётся, увидев ещё кое-что.. набросок рисунка ее самой. Это заставляет девушку вздохнуть и покачать головой. Нет, она не готова так жить. Она сама ещё слишком уязвима, она сама ещё не определилась, как может требовать определенности от Майлза, тем более, что ВСЕ.ДАВНО.ЗАКОНЧЕНО. Тем более, что НИЧЕГО.И.НЕ.БЫЛО.

Пытаясь угомонить участившееся от накрывшей волны облегчения, горечи, и даже какого-то странного ощущения утраты сердцебиение, Адель кладет ладонь на грудь, заставляя себя дышать ровно и мыслить здраво. Кэти Белл - это прекрасный способ выкорчевать непрошено поселившегося слизеринца из своего сердца. Рыжая гриффиндорка - как замечательно и как вовремя. Мертон чудится копна мокрых рыжих волос в море пены. Весьма удачно. Интересно, думал ли он о Кэти в тот момент, когда целовал Аду. От этой мысли бросает в холодный пот, и девушка вздрагивает, ощущая, как Майлз зашевелился. В ее руках все ещё его блокнот - вот уж неловкость.

Отредактировано Adelaide Murton (23.05.22 18:31)

+1

12

Чудится, что Адель замирает, стоит ему притулить голову на ее коленях. Готов поспорить, что она даже дыхание задержала, и последней мыслью, что рвано проносится в его воспаленном сознании "только бы не от пренебрежения". Майлз не мог вспомнить, спал ли он в последние пару дней. Поэтому дрёма обволакивает его сначала нежным саваном, будто паутинкой, закрывая его сознание от окружающего мира, а после и вовсе, обматывая плотным облаком из ваты, через которое не доносится ни единого звука.
Майлзу чудится, что нет ничего вокруг, ни этого дома, ни всех тех людей, что сейчас гомонят внизу. Ох, уж эти традиции, когда не положено на похоронах горевать, нужно вспоминать светлые моменты, обсуждать насущные дела, строить планы на будущее, мол, только так мы можем показать ушедшим, что все было не зря, и жизни их любимых людей продолжаются, развиваются и не вязнут в липкой черной смоле скорби. Он хочет скорбеть, он хочет кричать в ночную морскую пустоту, чтобы с криком из легких выходила вся та боль, что горячей лавой течет в его крови, не давая вдохнуть поглубже, он хочет, чтобы те, кто знал его мать, грустили, он хочет, чтобы кто-то погладил его по волосам и сказал, что он ни в чем не виноват. Ни в чем. Пусть это и ложь. Откровенная.
Но наступает очередь парня задерживать дыхание, когда его волос касается мягкая девичья рука. Он боится спугнуть это нечаянное выражение нежности и поддержки. Мама не делала так слишком давно, и сжимается до боли снова сердце, будто отцовская рука ломает ему грудину и сжимает пальцы. Майлз даже невольно ведет головой следом за движением руки Адель, но уже не отдает себе в этом отчета, он засыпает куда крепче, чем планировал.
Он, как правило, не запоминает сны, никогда, а если обрывки и остаются в памяти, то он не придает им никакого значения, мало ли, что там подкидывает ему воспаленное сознание. Но сейчас оно ведет его какими-то мрачными коридорами, запутанными, где и света почти нет. Многочисленные запертые двери не вызывают ничего, кроме нарастающей паники, он лихорадочно дергает ручки, понимая, что вряд ли найдет там выход, но пытается снова и снова. Удивительное, почти гриффиндорское, упорство, так несвойственное ему самому. Куда проще найти обходные пути и лазейки, нежели снова и снова биться головой. Он словно видит ускользающий за поворотом светло-голубой подол легкого платья, слышит тихий смех, похожий не на колокольчик, но на тонкий звон музыкального треугольника. "Первая гамма, Майлз, это сложно, но совсем скоро ты сможешь играть с закрытыми глазами". Женские руки, от которых так насыщенно пахнет розовым маслом, кладут его детские ладони на клавиши пианино, пока он ноет, что у него ничего не получается, и зачем вообще ему эта музыка, ведь бабуля прислала в подарок новые линзы для телескопа. И вот он уже сквозь сон перебирает пальцами, потому что физическая память сильна и неистребима. И не поймать ему уже никогда тот самый хвост шелкового подола. Потому что в этом платье она лежит теперь в своем лакированном светлого дерева гробу, который, конечно, ей бы не понравился. Ее волосы на фоне атласных подушек смотрятся слишком черно. "А черный цвет волос, Майлз, всегда прибавляет женщине лет, уж не поэтому ли, мой мальчик, ты с детства не обращаешь внимания на брюнеток"
Я выбиваю ими клинья из своего сердца, мама, будто они - запрещенный прием, тот, на который бы я без особой нужды никогда и не решился бы
Кажется, что достаточно руку протянуть, и вот она, прохладная ткань маминого платья, окутывает его, закрывает от всех бед и непонятностей окружающего мира, словно она способна была защитить его ото всего на свете. И сейчас он откроет глаза, развеется последняя греза о святости его матери, которая слишком давно не была такой, какой он хотел бы ее видеть. Она осталась такой рядом с ним, шестилетним, которого отец отчитывал за слишком беспечное поведение, а она позволяла ему спрятаться за ее спиной, перед отцом журила, а после разрешала зарываться носом в волны ее  густых волос и тихонечко плакать от обиды.
Он лежит на боку и, видимо, не слишком удобно, потому что внешний угол глаза намокает, там накапливается влага, предательски стекает по щеке, устремляясь куда-то в сторону девичьего колена. Ни всхлипа, ни другого лишнего звука. Пальцами Майлз инстинктивно вытирает влагу с лица и только потом с некоторым недоумением замечает, что умудрился провалиться на несколько минут в такой глубокий сон, что сам не ожидал.
А она еще здесь, и с некоторой благодарностью Майлз выдыхает, прежде чем повернуть голову и посмотреть ей в лицо. Только вот дела-то, лица он сразу не видит. А вот собственный дневник в ее пальцах замечает моментально.
Расслабленное еще мгновение назад лицо мрачнеет за секунду, глаза даже будто становятся темнее. Майлз поднимается резко, но очень изящно, умудряясь не зацепить Адель. Он считает про себя ровно до трех, чтоб не сорваться сразу, не выхватить у нее из рук то, что слишком сокровенно, то, что ему удавалось хранить так долго, то, что сейчас потревожено, а должно было быть уже давно похоронено, так же глубоко, как будет закопана его мать.
Он поджимает губы в тонкую полоску, которая белеет, от того, что закушена буквально в кровь.
- Это, кажется, мое. - Майлз незначительно кивает в сторону дневника, а после трет виски кончиками пальцев, как от приступа мигрени. Он бросает взгляд на открытую страницу. Там профиль сидящей рядом с ним девушки, кажется, он набросал его в первую ночь после того, о чем под страхом смертной казни они не будут никогда более говорить друг с другом. Он чувствовал в сердце какую-то щемящую тоску, снова и снова возвращался к одной единственной сцене.
Не той, когда светловолосая ведьма закусывала губы, чтобы сдержать крик в порыве страсти. Не той, когда она прикрывала глаза и снова шептала его имя. И даже не той, когда за одну секунду она обмякла в его руках, достигнув пика наслаждения.
Майлз вспоминал, как крепко держал ее в своих руках в салоне раскачивающегося трамвая, как развевались ее волосы от ветра, бьющего в открытое окно, как отражался свет от набережной в ее кристально голубых глазах.
Но раз она уже добралась до этой страницы...Майлза на мгновение прошибает пот, но ему удается сохранить лицо.
- Тебе не кажется, что это слишком личное? - Ему хотелось бы, чтоб голос звучал холодно, но вместо этого он срывается на хрипотцу, как бывает от внезапного пробуждения или попытки скрыть реальные эмоции. Парень поднимается на ноги, трет лицо отчаянно, а потом осторожно забирает тетрадь из рук Адель, открывает на нужной странице, достает снимки, а дневник бросает на постель. Минуту только он смотрит на колдографии, осязая будто касается чье-то чужой прошлой жизни, а потом отправляет их следом за дневником на постель. Как назло, переворачивается изображением вниз только одна, а вторая движется, на ней снова и снова Кэти поднимает на него свой взгляд, а он, будто растворяется в ее улыбке. Крошечная секунда лживого счастья.
Он отходит к окну и распахивает его пошире. В отличие от материнской спальни, его комната тут же наполняется шумом моря. Из-под подоконника он достает пачку сигарет, раскуривает одну, выпуская облако сизого дыма навстречу морскому бризу. Ему хочется говорить, но не оправдываться, а рассказать.
- Я любил ее с двенадцати лет, - по губам проходит горькая усмешка. - А она меня нет. Представляешь, какая ирония. А твое любопытство сродни тому, что ты в заросшей ране грязными пальцами поковырялась. Будто напомнила, что и любить то меня особо не за что. Зачем? Иногда мне кажется, что ты, как и я, рушишь все, к чему прикасаешься руками. Зачем ты вообще пришла? - Восклицает Майлз чуть громче, возвращается к кровати, хватает злосчастный дневник и сильным ударом отправляет его в стену. Тот рикошетит, падает на пол и открывается на той самой странице, на которой Адель и остановилась. С ее узнаваемым профилем на ней. Будто издевается.

+1

13

Надо отдать ему должное - он реагирует почти спокойно. Будь Ада на его месте - кто знает.. Возможно, она моментально вышла бы из себя, выдирая свою вещь из рук Майлза, выгоняя его из комнаты, а заодно и прочь из своей жизни. Ей как будто нужны ещё поводы, ещё последние капли, ещё много-много последних капель, чтоб поставить окончательную точку. И именно поэтому она не ведёт дневников, не записывает свои мысли в блокнотах, не прячет тайные рисунки и колдографии в столь ненадежных местах. Кажется, у нее даже нет ни одной колдографии с Монтегю. Выходит, Блетчли так сентиментален? Или может это с Мертон что-то не то? Она нарочно скрывает все свои мыслечувства, не придавая им должного значения. Зато потом никто не сможет найти доказательства и упрекнуть ее в чем-либо. Ей самой не в чем себя упрекнуть, потому что отсутствуют материальные улики.

Парень поднимается легко, без паники в движениях и отстраняется, оставляя после себя чувство ещё одной потери - приятной теплой тяжести на коленях. Девушка не задумывалась о том, насколько это было приятно, пока не стало пусто. Уж лучше бы он забрал блокнот, но остался лежать на ее ногах. Однако сейчас слишком невежливо было бы бросить его вещь так, словно она пропитана ядом, и любая секунда промедления может стоить Аде жизни. Но она действительно не хочет больше держать в руках средоточие его секретов. Не стоило вообще поднимать блокнот с пола. Не стоило открывать - зачем? Зачем лезть в душу тому, кого всеми силами пытаешься вычеркнуть из мыслей? Потому девушка коротко кивает и отводит руку с записной книжкой в сторону, ближе к Майлзу. И ждёт, когда наконец он избавит ее от этого груза. Только вот он почему-то не торопится. А она совсем не горит желанием узнавать, что связывает его с гриффиндоркой, до какого уровня дошли их отношения, почему остановились, и почему после всего Блетчли рисует в своих заметках именно ее профиль, а не Белл.

Нет, она не хочет этого знать. Она даже видеть этого не должна была, потому что он прав - это слишком личное. Ожидание становится поистине томительным, и Адель едва ли не вздыхает с облегчением, когда Майлз наконец забирает свой блокнот.

- Мне нет оправдания, - тихо роняет надтреснутым голосом, вспоминая, словно вспышку, как он сам говорил в точности то же самое. "Оно само" - хочется по-детски, наивно прохныкать, потому что взрослых аргументов не находится. Вернее они, конечно, есть, но закопаны так глубоко, в самых недрах ее подсознания, вместе со всеми глупыми наивными мечтами, вместе со всеми "если бы", что только начни доставать занозу, а вытащишь целое дерево. Ей невероятно страшно признаться самой себе, что она хотела узнать о нем чуточку больше, потому что Майлз Блетчли уже не был для нее прежним высокомерным идеальным слизеринцем, какого она знала до этого. Он был.. ранимым. Чувственным. Он был таким живым, таким настоящим, что рядом с ним хотелось просто быть. Раскрывать грань за гранью его личности, чувствуя себя, словно случайно обнаружил неизвестную доселе тропинку, которую необходимо исследовать. И ты идёшь, понимая, что можешь заблудиться, но остановиться все равно не в силах, потому что что-то увлекает вперёд все дальше, затягивает все глубже, не оставляя пути к отступлению.

Адель склоняет голову, прячась за пеленой волос, пока Майлз стоит рядом с блокнотом. Сейчас ей меньше всего хочется смотреть на разочарование в его глазах. Она без просу влезла в личное, и он наверняка злится, наверняка ненавидит.. Ей вроде бы того и надо, чтоб был железный повод уйти, но.. вместе с тем, страшно. Если они попрощаются на такой ноте, то все искреннее и нежное, что было до этого, словно станет обречено. Девушка борется с самой собой, потому что если он не поставит точку, это придется сделать ей. Он начинает говорить, а она зажмуривается и даже хочет закрыть уши руками. Краем сознания подмечает, что "любил.." - в прошедшем времени. Но вот дальше - зря уши не закрыла.. Его слова бьют, словно раскаленным хлыстом, и ее пальцы непроизвольно впиваются в шелковое покрывало с каждым новым оборотом речи. Так ранит только правда. Да, он снова прав - с момента встречи в Блэкпуле она пытается рушить все, к чему прикасается. Он бесконечно прав, небось многое отдал бы за то, чтоб она сказала ему это вот так, в лицо, признала его правоту, сложила оружие, все лавры преподнося ему в их импровизированной школьной борьбе за титул "Безупречности". Адель вздрагивает и обхватывает голову руками от стука блокнота о стену, закрываясь от Майлза ещё сильнее. Ее начинает колотить мелкой дрожью, ведь каждый раз, когда кажется, что больнее уже не будет, открывается новая деталь. Приходится взывать ко всем известным ей богам, заставляя себя дышать.

- Я не претендую, - начинает слизеринка, и ее голос слабо подрагивает, но лишь поначалу, потому что набирая тон, он становится тверже: - ни на твои тайны "мне плевать на твою рыжую", ни на твою жизнь "мне совершенно фиолетово", ни на тебя, Майлз "Блетчли. Блетчли!...". Ты можешь применить Забвение. "Заодно и к моему вопросу, думал ли ты о ней тогда?" Можешь - Непреложный обет, - желание добавить, что он может хоть непростительное использовать, Ада сдерживает чудом. Хотя если бы ее сейчас кто-то пытал, физические ощущения затерялись бы на фоне душевных. В голове будто что-то щелкает: то ли от эмоционального истощения, то ли от попытки абстрагироваться. Ей самой удивительно, но дрожь вдруг проходит, подталкивая к единственно верному заключению:

- Лучше мне уйти.

Поднимается с кровати тяжело, словно ее собственные силы на исходе, а ноги совсем ватные. Доходит почти до двери, но вдруг вспоминает, что туфли свои она оставила у кровати Майлза. Запрокидывает голову и тихо, на грани истерики, смеётся, прикрывая глаза - это не было преднамеренно, но теперь он решит... Подумает, что она не хочет уходить. Что если он поймет, как тяжело ей даётся это решение, что если увидит ее слабость.. Ада резко разворачивается, все ещё избегая смотреть на Блетчли, сжимает руки в кулаки и твердым шагом проходится до кровати. Ей не даёт покоя лишь одна фраза из его речи, кажущаяся неуместной, выделяющейся. Будто это замаскированное послание, и теперь она силится разгадать его тайный смысл.

Поднимает обе туфли одной рукой и выпрямляется, закусывая губу. Смотрит почему-то на телескоп.

- Тебя есть за что любить. То, что одна девушка не ответила тебе взаимностью... Ничего не значит.

Она не собиралась поучать его. Не собиралась разбираться в его чувствах к Кэти и в отсутствии ее ответных чувств к нему. Интересно, куда направлен взор телескопа - на море или на небо? Сейчас это кажется настолько важным, словно не пари с самой собой, а загадка вселенского масштаба.

- Так.. Мы заключим ещё один договор, или просто "до встречи в школе? - медленно, нехотя, она все же переводит взгляд на парня. Сглатывает, потому что эта деланная уверенность даётся с большим трудом.

+1

14

Лучше бы она сейчас взорвалась, ядом облила с головы до ног, да хоть пощечину влепила за злобное хамство. Майлз был готов ко всему. Чудилось, будто бы он нарочно провоцирует ее на эмоции, словно у него внутри уже что-то умерло, и нужно было получить хоть какое-то минимальное доказательство того, что он все еще жив, что может чувствовать, и чувствовать не только боль, не только горечь на губах, которую оставил в январе аромат черной смородины, он хотел расправить плечи, дышать полной грудью, понимать, что бежит в венах кровь, а не вода. Жиденькая, слабенькая, неспособная разогнаться по венам, чтобы хоть легкие раскрыть до конца.
Майлз не поворачивается в сторону девушки, но слушает внимательно так, что, кажется, весь в слух превратился. Он понимает, что его истерический приступ не приведет ни к чему, кроме того, что Адель сейчас уйдет, и в этот раз действительно уйдет навсегда. Как это правильно, твердит внутренний голос. Кто-то из вас двоих должен быть сильнее, кто-то должен набраться в себе сил, чтобы разорвать эту нить, что связала вас двоих. Вот только...Майлз перебирает в воздухе кончиками пальцев, что пепел сигареты обжигает кожу, а он даже не морщится. Нить, что натянута между ними, словно золотая. Такую не разорвать голыми руками, она звенит от напряжении, гудит на ветру, дает знать о себе тянущей болью в сердце. И Блетчли чувствует ее ровно в тот момент, когда Мертон начинает уверять его в том, что до его личных и амурных дел ей нет никакого интереса. И он бы, наверное, поверил, не назови она сейчас его по имени.
Из ее уст его имя, даже в таком тоне, звучит иначе. Будто она делает один шаг ему навстречу, а потом осекается и делает два назад. Майлз тушит сигарету о подоконник, выкидывает окурок прочь в окно, будет удобрение розовым кустам лишнее, и только после этого поворачивается, наконец, к своей незванной гостье лицом. В глазах его стоит вода, она отражается в свете, льющемся в окна, и кажется, что еще одно сказанное в его адрес слово, и он просто будет уже не в силах сдерживать эти слезы, накатывающие от слепого бессилия, невозможности брать под контроль свою жизнь.
Адель возвращается. Несколько воодушевленный Майлз делает пару шагов ей навстречу, и только потом понимает, она вернулась за туфлями. Ее изящные стопы словно проваливаются в высокий ворс ковра на полу у его постели, а взгляд парня скользит вверх, к ее изящным щиколотка, коленкам, потом моргнуть обязательно, чтобы смотреть ей прямо в лицо. И странное дело, он смотрит, а ни единого слова, что слетают с ее уст, услышать не может, будто она губами шевелит, а звука нет.
Майлз встряхивает головой и улавливает лишь общий посыл. Но молчит. Сомнительный комплимент, думается ему. Как напрасно он сейчас пытается поймать ясный девичий взгляд, глядящий куда-то сквозь него, будто пытаясь разглядеть что-то в обстановке помимо него самого.
И тут Блетчли осеняет. Ни одна девушка не была в этой его пещере, где он предпочитал прятаться от окружающего мира. А эта вошла и одним только взмахом своих ресниц переставила жизнь с ног на голову, вывернула наизнанку, заставила заново научиться дышать, Только от крошева хрустального в легких каждый вдох дается с таким трудом, что, прежде чем заговорить снова, Майлзу приходиться откашляться.
Он игнорирует ее финальный вопрос. И вместо этого подходит к девушке максимально близко. Ровно на столько, что местные кумушки, увидь подобное, назавтра уже пустили бы пересуды. Парень перехватывает пальцами тонкое девичье запястье, встряхивает его, вынуждая выпустить туфли. А после кладет ее ладонь к себе на грудь.
- А ты? - спрашивает он внезапно, - за что ты могла бы любить меня?
Какая нелепая ирония поведения. Ведь Майлз был готов голову отдать за то, чтоб больше никогда не играть в угадайки, чтобы понимать, кокетство это, хорошая дружба или что-то большее.
Предательство! Раздается набат в его голове. И рука его, накрывающая ладонь Адель, чуть вздрагивает, будто хочет отдернуться, но никак не может, подчиняется воле. Грэм сейчас где-то внизу, пока в этой одной отдельно взятой комнате его лучший друг только и думает о том, как ему хочется, чтоб Адель не уходила, чтоб задержалась чуть подольше.
- Мне не нравятся варианты твоего договора, - чуть слышно шепчет он, склоняясь к девичьему уху. Но в этом действии нет и грамма флирта. Он просто хочет, чтобы она осталась еще ненадолго, чтоб ерошила волосы на его голове, чтоб обжигала кожу своим нежным дыханием, чтобы снова хотя бы сделала вид, что ей не все равно.
- Говори, Мертон, за что ты могла бы любить меня?
Забвение. Ну, какая же дурочка. Разве хотел бы он, чтобы из ее памяти навсегда стерлось то, что они оба пытаются сейчас так старательно скрывать ото всех.
Майлз внимательно смотрит на лицо Адель, не может прочесть в ее глазах ровным счетом ничего. Будто она закрыла свое лицо сияющим рыцарским забралом и не достучаться. Поэтому парен лишь взмахивает рукой деланно безразлично.
- Иди. Тебе с самого начала нужно было остаться с ним. - Угрюмо выговаривает Майлз, наконец, видя, что девушка еще сомневается. - Не бойся, я не повешусь, - с нажимом проговаривает он, -, если ты решишь кому-то рассказать о том, что ты узнала сегодня. Я хочу заключить свой договор, да. - Его пальцы обхватывают девичий подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза. Только в ее зрачках огонь, рвущийся наружу, готовый испепелить все вокруг, чтоб даже намека не осталось.
- Здесь и сейчас скажи мне, что ненавидишь меня, и я оставлю тебя в покое. - И все было бы ничего, да только дрогнул голос на упоминании ненависти, да снова намокла дорожка на левой щеке. Предательская. выдающая куда больше, чем он хотел бы ей показать.
Пусть она сейчас говорит все, что угодно. Лишь бы не уходила еще чуть-чуть.
Кажется, что ему всегда нужно будет еще немного.

Отредактировано Miles Bletchley (28.05.22 10:46)

+1

15

Лучше бы она ушла. Тогда бы у него не появилось возможности перейти в наступление. А сейчас стопы будто приросли к мягкой напольной подстилке, и все что Мертон может - наблюдать, как Блетчли словно в замедленной съёмке приближается. Настигает. Ей некуда деваться. Туфли падают в ковер так мягко, что даже стука, кажется, нет, его поглощает полностью крупный ворс. Ладони парня ещё теплые после сна, и резко контрастируют с ее холодными. Она предпринимает слабую попытку вырвать руку, потому что от прикосновения ощутимо прошибает током, обжигает. Словно он может растопить ее, сломать ее льдистые оковы, выпустить наружу все спрятанные чувства, а она не должна этого допустить, но в полной мере сопротивляться не может. И чувствует под своей ладонью его заходящееся в бешеном темпе сердце. Вопрос заданный не слишком громко, но ушам действительно мучительно его слышать. Ада закрывает глаза, лишь бы не смотреть в его лицо, а становится ещё хуже, потому что тактильные ощущения расцветают ярче, запахи - острее. От него несёт сигаретным дымом, и это вызывает желание немедленно сбежать или вдохнуть поглубже и задохнуться, лишь бы не отвечать. Разница в их росте даже без созерцания сейчас весьма ощутима - Майлз буквально нависает над девушкой. В туфлях она была бы выше, но они лежат бесцельно на полу и ничем не могут помочь своей хозяйке.

Она поняла, в чем ошиблась сразу, как его имя слетело с ее уст. Нельзя было. И сейчас уже не исправить, но Ада все же предпринимает попытку:

- Блетчли.. Блетчли, прекрати. Отпусти меня, слышишь.

Ее голос слаб. Она сама не уверена, что всем сердцем желает, чтобы он отпустил ее. Куда только девалась та твердость и непоколебимость, с которой девушка пыталась их обоих убедить в том, что он ей безразличен. Теперь все силы уходили на удерживание вертикального положения, чтобы не упасть в его объятья, на крепкое зажмуривание, чтобы ненароком не пересечься с ним взглядом и не выдать своих истинных эмоций. Но вот его шепот уже в ее ушах, провоцирует целые полчища мурашек, и приходится открыть глаза, потому что Адель буквально разрывает изнутри от переполненности этими запретными чувствами. И тогда происходит то, чего она так боялась - частички их душ вновь встречаются, ведь глаза являются самыми что ни на есть проводниками, зеркалами в душу. Его взгляд пронизывает насквозь и одновременно просит - сдайся или уйди. Он просит от нее решения, и тут же даёт разрешение уйти. Разрешает, но не прогоняет. Дает толчок, но далеко не такой жестокий, какой мог бы, сказав, например, что Ада не нужна ему или что он все ещё любит рыжеволосую гриффиндорку. Он намекает на Монтегю, и в то же время у него нет сил даже имени своего друга произнести, заменяя бездушным местоимением. Мертон мимолетно думается, что вскоре у них двоих появится свой Тот-Кого-Нельзя-Называть, ведь если Грэм мог едва не убить ее из-за какой-то мелочи, вроде излишнего проявления заботы, то сомнений не оставалось в том, что он сделает, если узнает о них с Блетчли. Даже если она официально расстанется с Монтегю.. Отчаянность ситуации доселе не доходила до нее так четко, как сейчас. Внезапно, будто громом пораженная Адель понимает, что умрет при любом раскладе: либо от рук своего ревнивого бывшего, либо от этой муки, имя которой Майлз Блетчли.

Дурак, как вообще он смеет упоминать повешение, когда их жизни и так на волоске, как смеет сомневаться в ее честности по отношению к нему?! Она не выдала бы никому его тайн.. Злость закипает в венах, норовя вырваться. Но последней каплей из тысячи последних капель становится именно его финальная фраза, усиливаемая в разы дерзким жестом.

- Я ненавижу тебя, - буквально шипит Адель ему в лицо, а по щекам катятся совершенно нежданные слезы, ручьем, потоком, как дождь, что лишь усиливается за окном. И казалось бы - все на этом, финита ля комедиа, вот только девушка продолжает говорить, и слова ее приобретают новый смысл. Хотя она не должна. Ей стоит либо прикусить язык, либо отрубить его к драккловой матери, потому что сказанного не воротишь: - Я ненавижу тебя за то же, за что могла бы любить. Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать. Ненавижу твои зелёные глаза. Ненавижу твою находчивость и твое любопытство. Ненавижу твою безупречность. Ненавижу твою манеру прикасаться ко мне, твое умение втягивать нас в неприятности!

Она буквально обвиняет его во всем, что с ними приключилось, невольно, но перекладывая груз ответственности. Это он повел их в лес, это он нашел ее в Дандлоке, это он припёрся на пристань какого-то драккла, это он оттащил ее на паром до Блэкпула. Она бы не обратила внимания на него, не будь он таким вездесущим. Она бы и дальше страдала своими надуманными отношениями с Монтегю, потому что Монтегю на самом деле было плевать, есть рядом Мертон, или нет ее, сгинула.

Слишком близко его лицо, слишком близко его губы, такие мягкие и манящие, что девушка снова вынуждает себя зажмуриться, одновременно стараясь выиграть хоть один лишний дюйм, который позволил бы уйти подальше от границы событий, чтоб не скатиться окончательно в черную дыру. Ада даже не замечает, когда ее голос срывается на крик:

- Не-на-ви-жу!!!

Кто-то может услышать. Кто-то может прийти сюда. Их могут увидеть. Им обоим конец, если сейчас же не прекратить все это. Слезы все ещё катятся, в горле ком, мешающий и дальше кричать о ненависти, которая в данном случае куда сильнее, чем самое горячее признание в любви; нет никаких сил отстраниться, и вся ситуация до безобразия безысходная, потому Адель, потерявшая ориентацию от головокружения - да, это прекрасное оправдание - просто тянется вперёд и впивается в губы Майлза с таким диким отчаяньем, что сама пугается. Всего мгновение. Всего один маленький миг. Этого достаточно, чтобы он ослабил свою хватку, потерял контроль над ситуацией. Ей кажется, что она сама давно его потеряла, но так же неожиданно она отстраняется и босиком выбегает из его комнаты.  Одного раза достаточно, чтобы запомнить направление. У Ады стойкое ощущение дежавю, но она умудряется не запутаться в пространстве, выбирая путь к запасному выходу. Даже хорошо, что она без туфель - сбегать получается бесшумно.

+2

16

Она вырывается слабо, но называет его по фамилии, добавляя очередной кирпич в стену между ними. Обращается так, будто он насильничать собирается, и от этого судорогой по его ровному лицу, на котором он старается держать маску безразличия, проходит боль. Но как круги по воде от брошенного камня, она проходит незаметно, и вот он снова владеет собой, хотя это дается ему с таким трудом, что он даже на ногах стоит через силу. Будто выдохни Майлз сейчас чуть сильнее, сложатся его длинные ноги, как у кузнечика, коленями вперед, упадет, как глиняный голем, оставшийся без опоры, и вряд ли поднимется без посторонней помощи. Он хочет услышать ответ от Ады, но всеми фибрами души молит небеса, чтоб она молчала. Пусть останется незаконченным этот разговор, чтоб при свете дня он мог ненавидеть ее за слабоволие и безразличие, а под покровом ночи и в плотном саване сна он представлял бы себе, что она говорит ему то, что хотелось услышать более всего, и хотя бы там, в царстве Морфея мог бы быть счастливым. На несколько часов, прежде чем не придется возвращаться в реальность.
Она вздрагивает раз, другой, и Майлз, с недоумением переводя взгляд с ее рук на лицо, замечает, что девушка рыдает. Она делает это беззвучно, как умеют только малыши чистые душой и сердцем. Без истеричного придыхания, без соплей, без заложенного носа. Слезы, как дождевая вода, бегут по ее щекам, пока она набирает воздуха, чтобы выпалить все, что у нее на сердце. И Блетчли замирает, забыв убрать пальцы от ее лица, потому что только и делает, что следит за ее губами, понимая, что смысл слов доносится до него с некоторым опозданием.
И с каждым ее "ненавижу" вместо гвоздей в крышку его импровизированного гроба, сердце Майлза принимается болеть, как у Гринча на Рождество, будто растет, перерастает реберную клетку, бьется, словно бросается ей навстречу, словно вторит, мол, я тоже, я тоже, и как же ты могла, зачем ты говоришь все это сейчас, надо замолчать, пока еще есть возможность дать задний ход, ну, почему же ты не сказала, что просто ненавидишь меня, дурочка,
Ее последнее "ненавижу" практически крик, но Блетчли даже не думает о том, что кто-то может их услышать. Дом отца похож на крепость куда больше, чем кажется. Мать иногда шутила, что в обшивке, наверняка свинцовые плиты, через них не докричаться, они тебя травят, и даже если в какой-то из комнат тебя будут убивать, то в соседней море будет слышно лучше, нежели драку. Контур ее губ так манок, что вынуждает Майлза сглотнуть с усилием, дабы побороть желание коснуться, но Адель действует на опережение. И от этого ее поцелуя, алчущего, внезапного, злого и от того особенно острого, он теряется, забывает вдохнуть, выпускает девушку из своих рук, не понимая, как реагировать, но прикрывает глаза. Сердце пропускает удар, второй, а потом лишь недоуменно взлетают брови парня, Адель исчезает с такой скоростью, что оставляет в комнате лишь туфли, аромат своих духов и ожог на его губах. Так бы и стоял в недоумении, пока инстинкт самосохранения не толкает его с места.
Бесполезно пытаться разобраться, чего Майлз боится больше: того, что Монтегю разочаруется в нем, как в друге, того, что Корделия почувствует себя брошенной публично и от того обиженной еще сильнее, или же того, что в пылу своего гнева Грэм что-то сможет сделать Адель. И если второй пункт кажется ему минимальной потерей, первый - чем-то переживаемым, и тем, что их дружба сможет пережить, то последний...
Блетчли подхватывает брошенные туфли кончиками пальцев и устремляется следом за светловолосой ведьмой, истово веруя, что она рванет по той лестнице, где ее точно никто не увидит. И оказывается прав. Он нагоняет ее практически у выхода, а в тот момент, когда она уже дергает дверь на себя, взмахивает волшебной палочкой, и закрывает ту наглухо. Адель по инерции дергает дверь раз, другой, но понимает, кажется, что выйти уже не сможет. Майлз спускается не спешно, стоит на последней ступеньке, он знает, что сейчас рванет, видит это по тому, как сжаты в кулаки ее тонкие пальцы, как вздрагивают ее хрупкие плечи, как вздымается ее изящная грудь. Но он не оставляет ей и мгновения, чтоб вылить на него вторую порцию, в коей обязательно должны проскочить требования выпустит ее, ведь она примется кричать. Не примется, от чего-то уверен он сейчас. Потому слизеринец опускается на одно колено перед ней, перехватывает рукой щиколотку ее правой ноги, с некоторым усилием приподнимает ее, помогает стопе скользнуть по мягкой стельке одной туфельки, а после принимается за вторую. В его движениях нет и намека на эротизм, однако, он позволяет своим пальцам задержаться на ее коже чуть дольше, чем это требовалось, пока он борется с невероятно сильным желанием коснуться щекой ее колена, как делал это, будто бы в прошлой жизни.
Выпрямляется он так же, почти беззвучно, обхватывает лицо Адель ладонями, замирает ровно на миг, а после целует. Сначала щеки, переносицу, глаза, ощущая на губах соль ее непрерывно струящихся слез, будто хочет вытереть их навсегда. Он не касается губ, потому что боится. Боится, что снова станет больно, а так, будто бы держит все под контролем, она почти не сопротивляется, но напряжение ее чувствуется.
- Пожалуйста, - рвано через каждый поцелуй по слову выдает Майлз, - не беги от меня, - снова целует, запечатывая самые свои трепетные к ней чувства у девичьего виска, где сухо, но куда ложится влага ее слез с его губ, - я знаю, что должен отпустить, что нельзя нам находиться настолько близко друг к другу, и что все это закончится, как только вы переступите порог моего дома. Так же, как и пришли. Вместе. - Парень замирает, но чтоб зависнуть напротив алеющих девичьих губ, - но побудь со мной еще немного, пусть это будет последнее о чем я тебя попрошу, я не знаю, как отпустить тебя. Не умею. Не хочу.
Так и не впившись требовательным поцелуем в губы Ады, Майлз делает крошечный шаг в сторону от нее и поднимает в воздух свою руку, будто приглашает ее.
- Вернемся ко мне. Я не прикоснусь к тебе. если ты сама не захочешь Мы просто выпьем чаю, выдохнем...поговорим? - Он трясет головой, будто отгоняет какую-то навязчивую мысль. - В школе у нас будет в достатке времени, чтобы избегать друг друга. Подари мне хотя бы час. О большем я не прошу.

+1

17

Чужие стены давят. Возвышаются и тяготеют, подталкивая девушку бежать быстрее. Глаза не видят почти ничего, и не только из-за слез, что уже немного поубавились, стоило лишь пройти взрывной волне, но и из-за перепада света в его комнате и тьмы коридора. Аде уже скорее хочется покинуть этот дом, чтобы никогда в него не возвращаться, ни под каким предлогом, добавляя его в список запретных мест.
Она успевает сделать глоток свежего воздуха из приоткрывшейся входной двери, прежде чем та захлопывается насовсем. Догадки в голове мерцают не самые приятные, ибо Майлз просто не мог за ней пойти, она же столько наговорила, она ведь такую несусветную глупость снова сделала, он бы не стал догонять.. А значит, ее поймал кто-то другой. О волшебной палочке, которой можно воспользоваться в любой момент, девушка попросту забыла - слишком большой хаос в мыслях. Потому бросив бессмысленные попытки открыть дверь вручную, она оборачивается, вроде бы готовая ко всему, но тут же оказываясь в плену изумления. ЗАЧЕМ!? Зачем пошел следом! Оставил бы все, как есть. Дракклов остолоп.. Горгулья бы... Аргх!

Ада дышит через раз, не понимает его намерений и оттого бесится ещё сильнее, однако не спешит действовать. Что ей, в самом деле, остаётся? Сражаться с ним? Пытаться проскользнуть мимо? Взгляд девушки падает на туфли, и она, кажется, тихо рычит сквозь зубы - он отправился за ней из-за чертовых туфель?!? Хочется сказать "не стоило, отдал бы в школе", а затем сразу представляется эта курьезная сцена, от которой хочется то ли взвыть, то ли забиться в припадке истеричного смеха. И ещё главное, чтоб свидетелей присутствовало побольше: вечно ничего не понимающий, но уже на грани ярости Грэм, шушукающиеся и хмыкающие с осуждающим закатыванием глаз рейвенкловки, удручённо-недоумевающая рыжая.. Нет же, Софи не стала бы ничего рассказывать Джиффорд. Не стала бы? Адель окончательно теряется от мягкого волнующего прикосновения, упуская мысль. Сейчас она наиболее уязвима и подвержена всем своим внутренним демонам разом, а Майлз снова находится рядом, и насколько же дико от того, каким правильным это ощущается, и каким катастрофично неверным является на самом деле. Молча поддаваясь на его манипуляции, слизеринка медленно разжимает пальцы, только лишь для того, чтобы снова сжать их, покрепче. Все, что они уже могли натворить, натворили, хуже быть не должно.. Но Блетчли умудряется. В тот момент, когда он поднимается от ее ног и пересекается с ней взглядом, становится ясно - ничего хорошего это не предвещает. Он расшатывает снова ее терпение каждым своим поцелуем, каждым словом. Поднимает новую волну возмущения, которая грозит очередным взрывом.

- Нам не стоит, - тихо возражает девушка, хватая воздух ртом: - Нам действительно не стоит.

"Мы не вместе" - едва не выпаливает Ада, но уже в следующий миг радуется столь удачной нехватке кислорода. Пусть думает, что с Монтегю они успели помириться. Пусть сдерживается, потому что если сейчас, будучи уверенным в прочности их с Грэмом отношений, он позволяет себе подобное, что бы мог позволить, зная, что Адель свободна.

"Не умею, не хочу"

- Ты верно сказал, ты должен, - Мертон смотрит прямо, не скрываясь. Я должна. Протянутая рука, как символ открытости, нового предложения о перемирии. Но сколько пактов бы они не заключали - итог всегда один. Волшебница сглатывает ком и качает головой.

- Думаешь, через час тебе станет проще? - Ада улыбается с нескрываемой тоской. Я подарила бы тебе все свое время: - Мне станет проще? Это самообман.

Может снова рассказывать, как она бесит его, когда права, однако сам наверняка понимает - растягивание времени только ухудшит их моральное состояние. И эта его намеренная провокация с "последней просьбой".. девушка едва сдерживается, чтобы не фыркнуть скептично. Она уже решила, что уйдет сейчас. Больше ни минуты рядом с ним она не протянет, настолько свежи все общие воспоминания, что боль только усиливается от совместного времяпрепровождения.

- Прибереги свою последнюю просьбу на всякий случай. Я не готова возвращаться в твою комнату. Не готова оставаться. Ты знаешь, так будет правильно. Так что.. отпусти меня сейчас, Майлз.

Не нужно больше звать его по имени, не нужно, но устоять так трудно. Тем более, на прощание можно. Она ведь уйдет. Адель пятится, упираясь спиной в холодное дерево входной двери, и нащупывает рукой дверную ручку, но вспоминает, что та заперта заклинанием.

- Выпусти.

Может и сама, но тогда ей придется тянуться за своей палочкой, медлить, рискуя захотеть остаться.

+1

18

Чудится, что легкие перетянуты колючей проволокой. Не затянуты насмерть, но стоит сделать вдох поглубже, как ты чувствуешь острую боль. Эта боль повсюду: на ее ресницах, еще мокрых, в его ногах, отказывающихся держать тело вертикально, в кончиках пальцев его рук, по которым проходится легкий сквозняк, ведь его протянутую руку Адель не приняла, проявляя верх выдержки и самообладания, коего так недоставало ему самому. Слабость, в которой он отказывался признавать, в полной мере растворилась в ней, превращаясь в настоящую силу, вызывающую лишь уважение и напоминающее то, за что, он полюбил ее. Характер.
Стоп. Полюбил?
Майлз трясет головой так, будто вокруг его растрепавшихся волос скопились назойливые осы. Это не любовь, хочется кричать ему. Не умеет он любить. Все его привязанности болезненны, отвратительны, комичны, нелепы, вызваны исключительно желанием и эгоизмом. О какой любви сейчас вообще заикнулось подсознание? Нужно срочно вычистить даже корешок подобной мысли, иначе прорастет в благодатной почве его истерзанного нутра, укрепит сначала, а потом пустит трещины по самому прочному фундаменту, разрушая его до самой вершины. Нужен свежий воздух. Не просто воздух. Ветер.
Майлз молчит, он не хочет отпускать ее, и знает, что сейчас Мертон сама ищет повод, чтоб не уходить. Ее зрачки движутся быстро, словно мечутся от каждой черты его лица к рукам, потом обратно, она сжимает губы, чтоб ничего не сказать, снова и снова вжимается в дверь, чтобы оказаться подальше от него, насколько это возможно. Но возможно ли это.
Парень молча взмахивает волшебной палочкой, убирая ее тут же. Щелкает дверной замок, Адель ощущает явный толчок в спину, ведь дверь открывается внутрь.
- Выходи, - тихо проговаривает он, следуя тут же за ней, выдыхая одновременно с девушкой, а как только его нога ступает за порог, Майлз подхватывает ее за изящные бедра, оплетает крепко руки, не позволяя лишний раз дернуться и забрасывает на свое плечо, увеличивая скорость своего шага через треклятый яблоневый сад. - Не кричи и не сопротивляйся, прошу тебя. Ты не пожалеешь. - Но разве ее можно было уговорить на что-то подобное, особенно после ее решительных заявлений в доме. Поэтому Блетчли делает еще один шаг, а потом аппарирует с драгоценной ношей в руках. Рывок резкий, но за счет того, что совсем близкий, все происходит без жертв и последствий.
Ноги волшебников ударяются в мокрый песок, перемежающийся с галечными полосами. Крышу его дома видно за холмистой грядой, укрытой уже начавшей желтеть травой, но смотреть стоит в другую сторону.
Оно шумит, бросает к их ногам пену прибоя, шелестит и зовет обниматься, уже прохладное, но по-прежнему такое манкое. Море. оно было, казалось, с Майлзом с самого его рождения, баюкало утренним бризом, пугало ночными штормами, позволяло, оставаясь наедине с собой, находить ответы на самые сложные вопросы.
- Ты не хотела оставаться со мной в четырех стенах. Смотри, - раскидывает он руки в стороны, - здесь нет стен вообще, как и я могу исчезнуть, достаточно тебе закрыть глаза и просто послушать, как здесь умиротворенно.
Это море отличается от той черной воды, которая позволила им спастись в Блэкпуле, но разве можно вычеркнуть из памяти мысли, связанные с шумом воды, когда они крались под сваями причала, как вязли в мокром песке, удирая, как раненые зайцы, но он хочет новых воспоминаний, светлых, хоть немного пропитанных ее присутствием. Хочет, чтобы и она такие получила. Это лето закончится, они и моргнуть не успеют, их ждет учебный год, в котором оба будут каждый день врать. Себе. Другим. Блетчли был не готов к этому, но принимал этот факт. И раз сейчас у них была возможность вздохнуть полной грудью, отказываться от нее было бы настоящим преступлением.
Слизеринец шагает в сторону от своей невольной спутницы, разувается, стаскивает носки, предусмотрительно оставляя их в ботинках, задирает брючины и закатывает их поплотнее, чтоб не расправились. Он ступает на мокрый песок, чуть вздрагивая от разницы температур, но уже через мгновение делает новый шаг уже куда увереннее. Майлз приближается к полосе прибоя, наблюдая, как от его едва слышных шагов, разбегаются подальше небольшие крабики, считавшие эту закрытую косу пляжа своей собственностью. Они прячутся, моментально вырывая себе крошечные норы прямо в песке. Одна секунда и каждая норка заполняется соленой водой. Блетчли представляет себя на месте этого краба. Когда некуда бежать, и ты сидишь, задерживаешь дыхание, понимая, что один лишний вдох и ты - труп, нужно просто набраться терпения и сил, переждать, вода отступит, и тогда будет возможность снова поднять голову. Пока же его накрывает одной волной за другой, чудится, что шторм этот до самого горизонта и нет ни одного просвета. По телу парня проходит одна волна озноба за другой. В лицо летят острые соленые брызги воды, и сначала кажется странным, как он так быстро да так близко подошел, что не заметил этого, а потом волна налетает повыше, и Майлз осознает, что он уже практически по пояс в полосе прибоя. Потому и холодно, но он ощущает это не мокрой прилипшей одеждой, а неприятным покалыванием, словно тело пытается пробудить его из странного припадка, согреть, дать понять, что купаться нынче - совсем плохая идея. Парень оборачивается на Адель, та еще стоит на том же самом месте, где он ее и оставил, ему не разглядеть черт ее лица, чтобы понять, уйдет она сейчас, или через секунду.
- Прости, - едва слышно говорит он, будто извиняясь за собственное придурошное ребячество, но любуется ее силуэтом в тот момент, когда со спины подходит особенно высокая волна и сшибает его с ног, заставляя потерять равновесие и хлебнуть от души пенной морской жижи, смешанной с мелкими водорослями, оторванными от далекого алого буйка.

Отредактировано Miles Bletchley (04.06.22 23:46)

+1

19

Адель даже самой себе казалась убедительной, но при этом не верила, что Майлз с лёгкостью ей уступит - слишком он выглядел настойчивым и непоколебимым. Тем сильнее она удивилась, слыша щелчок дверного замка и чувствуя движение за спиной. Секундное замешательство, ознаменовавшееся прищуром глаз, ушло на то, чтоб выловить подвох, однако вот же - словесное подкрепление! Девушка проскальзывает в дверь, как тень, едва разворачиваясь спиной, а подвох проявляется уже спустя мгновение, когда Блетчли выходит следом, решительно забирая Аду в свой плен.

Она не сопротивляется, и не кричит. Она рвет, мечет и шипит громким шепотом, потому что больше всего на свете ее бесит, когда ее не слышат. Кажется, парень понимает это, ибо очень скоро решается на аппарацию. Головокружение, полученное в итоге, немного приводит в чувство, не позволяя бесноваться в полной мере. Мертон хватается за голову, стараясь удержаться на ногах, а Майлз тем временем, наверняка ужасно довольный своей выходкой, простирает руки. Да, он демонстрирует не только пространство вокруг себя, он намекает на открытость, он будто провоцирует ее: "хочешь - ударь меня" и в то же время даёт свободу - "хочешь - беги", а это, надобно признаться, подкупает. Смерив слизеринца самым укоризненным взглядом, на который способна, наполненным неверием и осуждением, Ада качает головой и отворачивается к морю. Дышит быстро, вынуждая себя успокоиться. "Дракклов романтик". Становится чуточку легче. "Соплохвост тебя дери". Ещё на маленький дюйм проще дышится. "Ненавижу" - совсем легко, но больно - "вранье". Девушка хмурит лоб и делает несколько шагов якобы в сторону, однако туфли грузнут в мокром песке, не позволяя далеко уйти. Хитроумно. Фыркая, возвращается немного назад, правда, с уже мешающими стопам мелкими песчинками внутри туфля. Прямо, как тогда в июле. Смешно, но туфли те же. Адель поджимает губы и зажмуривается - не потому, что он так предложил, а потому, что ей не хочется его видеть. И море это вовсе не умиротворяет - оно напоминает о том смятении, поселившемся в ее душе в момент, когда она любовалась вечерней набережной.

Проводя рукой по ноге, словно повторяя движения парня, когда он держал ее ножку с целью обуть, волшебница вновь избавляется от обуви. Подавляет желание бросить ни в чем не повинные туфли на съедение волнам - глупо ведь. Море вернёт их, прибьет к берегу. Так и ее чувства - она их бросает подальше с надеждой, что они более не всколыхнуться в памяти, однако каждый раз они возвращаются, причем все сильнее. Словно проклятая гидра в сказании о подвигах Геракла - ты отсекаешь ей одну голову, а на ее месте вырастают две.

Майлз уже в воде. Адель наблюдает за этим молча, кусая губы и тихо вздыхая - ей непонятен его мотив. Чего он добивается в конечном итоге? Зачем снова ставит ее в затруднительное положение, словно мало того, что она практически призналась ему в любви в порыве злости? Она ведь снова не может уйти, потому что чувствует, что должна быть рядом. Этот дурак ведь не так давно даже на ноги встать не мог от стресса и переутомления, а теперь какого-то драккла лезет в обманчиво спокойные волны, с которыми опытные пловцы в отличной форме не всегда могут справиться. Он будто бросает ей вызов, будто намекает, что если она сейчас уйдет - он погибнет. И идёт дальше. Хочется крикнуть "остановись же ты, пока не поздно", но если он не услышал ее тогда, когда они стояли в дюймах друг от друга без дополнительных шумов, разве услышит сейчас? Девушка снова трясет головой, горько улыбаясь. Она моргает медленно и упускает тот момент, когда Блетчли накрывает волна, пряча с поля зрения. Вот он был, и тут его нет. Ада в момент испытывает сильнейший ужас, а в следующий - уже бежит навстречу морю, благо, что обувь сняла заранее, словно чувствовала. В противном случае точно растянулась бы вдоль пляжа с подвернутой, в лучшем случае, ногой. Вода принимает почти приветливо, окутывая девушку с аппетитом, будто готовая поглотить их двоих, обратить в мифических созданий и навсегда заточить в своих глубинах.

Мертон не медлит - сразу же пускается вплавь и уже вскоре нащупывает предплечье. Да парень и сам выныривает следом, не убило бы его одной волной. Только вот последствия ужаса девать некуда, Адель кричит, перекрывая шум волн:

- Совсем дурак!?? Прекрати все это! Хватит!

Они оба принимают вертикальное положение, почти устойчивое, потому что ноги ещё касаются дна. Но ливень, начавшийся у особняка Блетчли, распространяется, предвещая бурю, нагоняя ветер, раскачивая волны сильнее. Ада не замечает, она снова закипает от ярости, поражаясь тому, что раньше не бывало ещё прецедентов, чтоб так скоро ее снова колотило от сильных эмоций. Обычно выплеснув гнев единожды, ей требовалось время, чтобы у кого-то получилось вновь вывести ее из себя.

- Умиротворения ты ищешь?? Вечного что ли??? Быстро на берег! - девушка тянет парня на себя, и в этот момент их обоих уже накрывает волной. Равновесие все же удается удержать, потому что до мели совсем чуть-чуть. Буквально несколько шагов, прежде, чем упасть на песок, чувствуя себя совершенно обессиленной.

- Хорошо. Один час. Но ты сидишь с горячим чаем и бутербродом. В пледе. И это твоя последняя выходка в мой адрес. Иначе я тебя лично притоплю!

+1

20

Вышибло почву из-под ног, рвануло куда-то под реберную клетку, хлынула вода в сдавленные легкие. Это все случилось в одну секунду, за которую Майлз даже испугаться не успел. Он лишь ощутил, как защипало глаза соленой водой, как эта самая вода обметала губы и язык, как больно дышать, как путаются пальцы в мелких противных водорослях. Надо было просто расслабиться, понять, где дно, а где небо, и только после этого начать грести. Паника - твой худший враг, когда дело касается открытого моря. Так когда-то говорил ему отец, пытаясь научить своего единственного сына ходить под парусом. Он всегда был раздражен, ведь мальчик откровенно скучал. Тогда-то мистер Блетчли и окунул своего отпрыска в набегающую волну, и дна под ногами не было. Он держал мальчика за шиворот, не давая и носа высунут над гладью воды. Нахлебавшись соли, Майлз на минуту потерял сознание, а отец даже не заметил. Лишь когда сын перестал биться, мистер Блетчли выпустил его из рук, наблюдая, как наследник гребет под водой, до конца используя воздух, захваченный до финального нырка. Наверное, не без гордости, с коей он рассказывал об этом вечером матери, но ни словом, ни взглядом не похваливший самого Майлза.
Так и сейчас, нужно было просто дождаться, пока волна схлынет, приготовиться к следующей, и можно будет выныривать, но до чего хорошо было в водной толще. Не нужно было раскрывать глаз, не нужно было делать очередной болезненный вдох. Будто в один миг он растворился, не стало ничего вокруг.
Нет недосказанностей.
Не умирают на языке сотнями фразы, которые нельзя говорить. Нет нужды читать в дорогих глазах то, что более всего хочется прочесть. Ты свободен от постоянной лжи в улыбках и комплиментах.
Нет боли.
Ты родился один и умрешь один. Гораздо проще жить с осознанием этой не особенно глубокой мысли. Когда ты окончательно приходишь к осознанию собственного одиночества, неоткуда ждать удара. Ты словно в крепости. Тебя завалит кирпичами, но ты будешь уже давно мертв, а замок твой придет в упадок.
Сквозь закрытые веки Майлзу снова чудится тонкий голубой подол платья его матери, словно манит в ту сторону, где небесный меняется на темный глубоководный королевский синий.
Он протягивает длинные пальцы, чуть сморщившиеся от холодной воды, шевелит ими перед собой, срываются с губ пузыри воздуха. Майлз не зовет кого-то конкретного, просто в одночасье понимает, что не хочет оставаться один, что ему жизненно необходимо человеческое тепло. Хотя бы сегодня. Но намокшая одежда тащит прочь от берега вместе с отходящей волной, и он снова теряет равновесие, и в этот раз принимается паниковать по-настоящему. Но не успевает. На его предплечье смыкаются цепкие девичьи пальцы, но ни обрадоваться, ни спохватиться, ни оценить тот факт, что Адель никуда не ушла, он не успевает. Их снова накрывает с головой, она кричит, отфыркивается, но упорно тащит их к берегу. Ноги упираются в дно быстро. Они по инерции проходят еще несколько шагов, а после падают в прибрежную полосу.
Майлз переворачивается на спину и начинает истерически смеяться, из легких толчками выходит оставшаяся соленая вода, позволяя сделать вдох полной грудью.
- Притопила бы сейчас, что тебя остановило? - Блетчли уже лежит на боку, лицом к Мертон, смотрит прямо в ее глаза, он знает ответ. И она знает ответ, хоть и лежит меж ее бровей вертикальная складка злости. На кого только? Разбираться в этом сейчас совсем не хочется. Хочется чаю. Губы начинают подрагивать от холода. Палочка запуталась в полах мокрого пиджака. Для того, чтоб ее найти путающимися пальцами приходится потратить немного времени.
Сначала он согревает и обсушивает Адель, после этого себя. Но подниматься не спешит, ведь только что крепость капитулировала. В глубине души Майлз понимает, она отказаться может в один миг, так же быстро, как и согласилась. Не нужно тащить тигра за усы, но он не может подняться, потому что сейчас чувствует какое-то тяжелое опустошение, от которого, однако, как-то проще стало.
Они возвращаются домой молча, чуть поодаль друг от друга, но Майлз то и дело оглядывается, чтоб боковым зрением проверить, идет ли за ним светловолосая ведьма. Идет. Она злится, и это чувствуется спинным мозгом, но ни одни чары, высушившие одежду снаружи, не согреют моментом и изнутри. Дверь все еще приоткрыта. На боковой лестнице все так же никого. Блетчли пропускает вперед невольную гостью, выучившую нехитрый путь, а сам вызывает домовика. Тот видит, что одежда "мастера Блетчли" хоть и сухая, но вся в песке и водорослях, а ботинки и вовсе надеты на босые ноги, не стал возиться с носками на берегу. Эльф тащит себя за уши и готовится причитать, пока Майлз успевает его перехватить и тихим голосом просит горячего чая на двоих в комнату.
На невысоком столике рядом с огромным креслом к его приходу в комнату уже красуется горячий заварник и две чашки тонкого фарфора, украшенные рисунком тонких веточек лаванды. Из носика бьет пряная струйка пара, знаменующая, что внутри черный чай с бергамотом, мандариновой корочкой и кусочком корня имбиря. На небольшой тарелке пара рыбных сэнвичей. Кляра на рыбе слишком много, отмечает машинально Блетчли, пододвигающий к столику невысокий мягкий пуфик, на который незамедлительно и усаживается, принимаясь стаскивать с плеч пиджак, жилет, а следом и рубашку. Он перехватывает возмущенный взгляд Мертон, вздрагивает и, как можно более невозмутимо, пожимает плечами.
- Я лишь выполняю условия.
Парень тянется за пледом, тащит его с постели, открывая взору гостьи темное шелковое постельное белье.
- Я не маньяк, - размеренно проговаривает Майлз, - просто люблю спать на прохладном. Чай остывает. - Он взглядом указывает Адель на кресло напротив себя и дожидается, пока девушка со все тем же напускным безразличием туда не усядется. - У меня такое чувство, будто я должен тебе в чем-то объясниться. Не так, - парень трясет головой, будто отгоняя рой мошек, - я будто хочу в чем-то объясниться, но не знаю, нужно ли это. Помоги мне. Зачем ты вообще полезла в эту тетрадь? Никто не знает о ее существовании. Даже Грэм...
Имя лучшего друга тут же оседает горечью на губах.

+1


Вы здесь » Drink Butterbeer! » Time-Turner » 28.08.96. The world was on fire