нужные персонажи: Justin Finch-Fletchley, Bella Farley, [name] Vaisey, Erica Tolipan.

Drink Butterbeer!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Drink Butterbeer! » Pensieve » 05.11.95. комфортинга эпизод


05.11.95. комфортинга эпизод

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

https://forumupload.ru/uploads/001a/2e/af/525/505482.gif
Кью х Рикетт
5 ноября 1995 года
Хогвартс

время получать письма

+1

2

Внутри Квентин бушует конфликт. Она разглядывает пергамент, на котором очаровательным кривым детским почерком написаны совсем, совсем страшные для ребенка слова: «мама много ругает, я боюсь, когда ты домой?».

Слезы скапливаются у глаз сами по себе, а горло неприятно сдавливает горький комок. Нервный выдох получается резким и оборванным — Кью едва держит себя, чтобы не расплакаться в голос. Она судорожно трет глаза, бьет себя по щекам и пытается оставаться сильной, стойкой, непоколебимой. Но сердце безумно болит из-за маленьких сестры и брата, которым дома, судя по письму, совсем несладко. Настолько, что маленькая и кроткая Элла уловила момент и украдкой отправила сову Квентин.

Кью страшно рвет изнутри порыв бросить все, послать учебу и все планы, кинуться прочь из школы и оказаться рядом со своими младшими, защитить их от чокнутой эмоциональной мамаши и больше никогда не давать ей обижать детей. Но так нельзя, напоминает себе рассудительно Квентин, иначе весь смысл учебы скатится в яму. Кем она будет без образования? Кто ей отдаст детей — ей, девчонке, которая даже школу не в силах закончить? Нет, Кью обязательно надо закончить начатое и доказать всем, что она и сама может воспитывать своих младших, что им не нужна такая мать — никому, на самом деле, такая не нужна.

Кью больно, ей кажется, что она паршивая предательница, ей даже нечего написать Элле в ответ — мать наверняка заметит письмо и его прочитает, еще сильнее взбесится, направит свой гнев на беззащитную девочку. Квентин совсем не хочется, чтобы у младшей сестры была такая же участь, как у Кью в детстве.

В безлюдном коридоре она сидит прямо на полу и беззвучно трясется в сдержанном плаче. Квентин дает себе минутку слабости — как раз тогда, когда все остальные заняты почтой в Большом зале.

+1

3

Время, когда в Хогвартс добирается почта, - особое. Сначала шорох крыльев, не всегда различимый за звоном ложек и вилок по тарелкам, а потом череда сдавленных «ой», когда на голову, на колени или прямо в кашу ученикам начинают сыпаться конверты и мелкие посылки из дома. Шорох разворачиваемой бумаги или хруст газетных листов – время неспокойное, и многие в этом году подписались на «Пророк». Кто-то делит между соседями присланные из дома сладости, кто-то перечитывает длинный свиток с наставлениями от бабули, а вон в конце стола что, громовещатель?..

Это удивительное время, потому что оно связывает Хогвартс с внешним миром, о котором легко забыть, когда почти целый год торчишь в замке. Оно напоминает, что за каменными стенами где-то есть дом, частью которого ты являешься. Напоминает один раз за завтраком, а дальше – дальше ты снова остаешься со школой один на один.

Поэтому Тони, например, давно для себя решил, что в Хогвартсе приходится быть кем-то вроде семьи друг другу. Многолюдной такой семейкой с кучей странных и бесючих родственников, но все же. Здесь нет мам и пап, влиятельных дядюшек и теток – старых дев, которые в тебе души не чают. Приходится самим заботиться друг о друге.

Ему письма пишут не часто. У Рикеттов старая придурошная сова, которой тяжело преодолевать такой путь, да и переписка не очень удовлетворяет обе стороны: Тони пишет все больше про квиддич, мама – про учебу. Отец Рикетту шлет весточки редко, он не любитель браться за перо, а жаль – в пересказе матери его байки из очередной командировки превращаются в смертельную скуку.

Убедившись, что сегодня писем тоже не будет, Тони встает из-за стола и, насвистывая, сворачивает в один из безлюдных коридоров, надеясь сократить путь до гостиной. Но внезапно видит скорчившуюся у стены фигурку, в которой с небольшим опозданием узнает Квентин. И еще некоторое время не верит своим глазам.

Со старостой школы у Тони странные, но в целом хорошие отношения – он не может похвастаться ее дружбой, но Квентин и правда здорово выручила его недавно, а он продолжал приглядывать за мальком со Слизерина, которого та взяла под свое крыло, хоть Уилли и был самым несносным перваком на свете. Вот только Квентин всегда оставалась собой – холодной, язвительной, непробиваемой старостой, которую, возможно, получалось слегка задобрить порцией пирожков, но явно ненадолго, и эффект выглядел крайне малозначительным.

Тони представить себе не мог, чтобы она плакала. И вот – пожалуйста, по всему выходит, что слизеринка внатуральную ревет тут прямо на полу – по крайней мере, плечи дрожат у нее довольно красноречиво.

Что ж, иногда письма из дома дают и такой эффект.

Наверное, Квентин в гробу видала и его самого, и его участие, но Тони ее мнение по этому вопросу тоже глубоко фиолетово. Он все же верит, что они тут – что-то вроде семьи, а значит, должны поддерживать друг друга. И Квентин придется смириться, что ничего лучше, чем он, Хогвартс пока предложить ей не в состоянии.

Рикетт осторожно садится рядом, оставляя где-то пару дюймов между их плечами, и, не ища взглядом лицо девчонки, чтобы не определять вот так сразу степень зареванности и вообще не смущать слишком сильно, смотрит на противоположную стену и тихо спрашивает:

- Плохие новости?

+1

4

Она хочет успокоиться, но слезы крупными каплями льются и льются. Она хочет успокоиться и поэтому сжимает зубами рукав мантии, давит в себе до больного сильное желание взреветь в голос. Она просто хочет успокоиться.

Замечает шаги, но ничего не делает, даже не пытается убежать. Становится грандиозно плевать, что о ней могут подумать. Если станут издеваться или начнут задавать вопросы, она просто начнет изрыгать проклятья и вытащит из себя всю злость, всю ярость, весь кипяток наружу, расплескав его по нарвавшемуся на тяжелую руку студенту. Шел бы лучше своей дорогой.

Но вдруг силуэт делает шаг вперед, из-за чего Кью поднимает голову и сквозь пелену слез узнает Рикетта. Фыркает, глотая слезы, вытирает щеки и отодвигается, давая парню побольше места. Совсем, почему-то, не противясь интервенции. Квентин к Тони привыкла — он идиот тот еще, но безобидный, добренький, шутит тупо, как будто все время боится отхватить за юмор, дерганый немного. Били его много, что ли?

Истерики становится меньше, но Квентин продолжает дрожать и судорожно дышать, хватаясь ртом за воздух, как будто она задыхается. Остаточные последствия срыва.

Тихая реплика Тони ломает что-то. Квентин вдруг понимает, что все это реальность, она и впрямь спалилась перед ним в самом жалком своем состоянии, а он почему-то не ушел, остался, идиот такой, сопли ей подтирать. Она шмыгает носом и достает из кармашка юбки выглаженный платок и утирает себе свои сопли сама.

Не нужен ей Рикетт, никто не нужен, она в одиночку со всем сумеет справиться, что-нибудь да придумает. Только бы родная мелкота ее дождалась, до каникул всего рукой подать, ничего же не случится страшного за месяц?

Кью кривится, поддаваясь второй волне плача, но не издает и писка. Только уродливо морщится, как будто глотает горькую пилюлю от Помфри. В груди болит, но зато Квентин не ревет.

— Все херово, — шепотом просто выдает Кью.

Она косится на Тони и изучает его пустые руки. Он вышел из Большого зала слишком быстро.

— Ничего не прислали? — спрашивает, смело глядя в лицо, не боясь показать свою разбитую физиономию. — Везунчик.

Тони балбес и добряк, ничего он ей не сделает. Кью его не боится и поэтому не пытается играть в сильную и крепкую. Бессмысленно.

+1

5

С женскими слезами у Тони сложные отношения. По большому счету, они хорошо работают на нем как манипулятивный прием – вить из Рикетта веревки, всего-то часто-часто захлопав мокрыми ресницами, не составит труда ни одной девчонке. И вместе с тем он где-то в глубине души считает, что реветь – в целом, нормально. Не ему, конечно, Мерлин упаси, но вот девчонкам можно. Потому что всякое случается. Потому что люди – не колдографии, обреченные из года в год демонстрировать одну и ту же сияющую улыбку.

Рикетт не смотрит на Квентин не потому, что ему странно, неприятно или стыдно – ни за себя, ни за нее.  Он просто знает, как ей важно сохранять лицо. И дает ей время вытереть нос и повернуться самой, когда захочет. Но когда она это делает, Тони уже не отводит взгляд.

Он как-то уже сидел с зареванными, разбитыми, сломанными людьми. Он понимает, что их нельзя надолго оставлять в коконе, когда им кажется, что они совсем одни и им никто не поможет. Последнее он знает потому, что слишком долго оставался тогда в таком сам.

- Когда нет новостей – это уже хорошая новость, - кивает Тони, никак не возражая на циничную фразу Квентин, которая, кажется, должна была его задеть, но – мимо.

Рикетт не умеет в утешительные слова, они у него получаются равнодушными и мертвыми, на уровне «Да забей» и «Фигня вопрос». Тони умеет сопереживать только деятельно, предлагая помощь, а не жалость.

- У меня мать работает в Мунго, она не врач, но может подсказать, к кому обратиться, если у тебя дома кто-то заболел, - говорит он. – А отец добудет любое лекарство, если надо. Или я могу просто предложить тебе чистый платок.

Рикетт хлопает себя по карманам и неловко улыбается самым уголком рта:

- А нет, не могу, все время его забываю.

После паузы он говорит уже совсем серьезно:

- Расскажешь?

Что творится у Квентин дома – не его собачье дело. И именно поэтому, если подумать, он идеальный собеседник.

+1

6

Слезы больше не льются, Квентин себе запрещает разводить сырость, надавливая на внутреннее раздражение — ее страшно бесят девицы, которым, чтобы своего добиться, нужно только пустить немножко слезок и захныкать. И чтобы не показаться Рикетту одной из этих манипуляторш, Квентин резко захлопывает истерику, зажимает ее судорожно зубами, сбивает в тугом кулаке, не выпускает, не разжимает. Она слишком себя уважает, чтобы опуститься до нытья.

Присутствие Рикетта действует отрезвляюще. Он хорошо отвлекает ее от событий в семье, даже заставляет фыркнуть от смеха, настолько нелепо предлагает ей свой платок. Зачем ей второй, Квентин не спрашивает. Рикетту просто охота показать себя хорошим мальчиком.

Что совсем не обязательно.

— Никто не умер, — хмыкает Кью, — к сожалению, даже не болеет.

Она меняется в лице, выплевывая последние слова, всей своей мимикой показывая невиданную для школы ненависть. Такую неприкрытую, отчетливую и сильную, она ее никогда не чувствовала в отношении Хогвартса, несмотря на множество причин ненавидеть студентов и профессоров.

Квентин проклинает мать, желает ей всего плохого, сдохнуть в яме, подавиться своей гнилью, увязнуть в дерьме и никогда не выбираться на свет.

Кью косится на Рикетта в неуверенности. Спрашивает у себя, хочет ли она рассказать ему правду. И не чувствует сопротивления.

— Только давай без сюрпризов, — прежде чем начать раскрываться, предупреждает Квентин, глядя на Тони серьезно: — не спасай меня, не пытайся помочь или улучшить мне жизнь.

«Не поможет».

Небольшой скомканный пергамент ложится в руку Тони, там корявым детским почерком Элла приветствует сестренку Хейли, коротко говорит, как скучает и что мама все время ругается, ей страшно, у Эдди снова мокрая кровать после сна. Элла просит Хейли вернуться домой.

Хейли вернуться не может.

+1

7

Ответ Квентин на его предложение бьет Рикетта наотмашь концентрированной ненавистью, сочащейся из короткой, рубленой фразы так явно, что Тони почти видит, как оседают в воздухе ядовитые капли, способные кислотой прожечь пол до самых подземелий.

- Хейли… - он смотрит на нее с тревогой и непониманием. У Рикетта беда со сложными эмоциями, он их не понимает и боится, и сейчас его как будто холодной водой окатили.

Он твердо уверен, что люди их возраста не должны такого испытывать.

Квентин отдает ему письмо, и Тони с удивление обнаруживает на нем детские каракули. Мелкие говнюки, конечно, кого угодно могут выбесить, но чтобы такое… Но, вчитываясь в косые строчки, Рикетт постепенно все понимает.

В отличие от женских слез, капризы детей на Тони не действуют, вот только тут не блажь, не прихоть, не недостаток внимания. Пергамент каждой строчкой кричит о большой беде, такой огромной, что Квентин точно не удержать ее одной. Неудивительно, что ее будто вдавило в пол в этом дурацком коридоре дурацкого замка, в котором так долго и наивно веришь, что мир всегда будет к тебе добр.

- Знаешь, я даже польщен, - слабо улыбается Тони, медленно опуская руку с пергаментом. – Ну, что ты решила, будто бы я могу спасти от такого.

Он вдруг вспоминает, как вдруг сникла, съежилась Квентин, когда он в ее присутствии слегка прикрикнул на Уилли. Как будто кричали на нее, даже сам пацаненок на его вспышку так не отреагировал. Тони тогда не придал этому значения, но теперь, когда у него на коленях лежит это письмо, вдруг ощущает жгучую волну стыда. Он же не хотел ничего подобного. Он же не думал, что…

- У вас есть другие родственники, которые могут их забрать на время? Бабушка? Тетка? И что отец говорит на это все? – в письме «папа» - какая-то расплывчатая фигура, непонятно, живет он с ними или нет, все заслоняет собой образ злой, деспотичной матери. У Рикетта в голове не укладывается: кем надо быть, чтобы оказаться главной страшилкой для собственных детей? И кем надо быть, чтобы позволить своей жене ею стать?

Кажется, он начинает понимать, откуда в голосе Квентин эта слишком взрослая ненависть. У него никогда не было братьев и сестер, но в такой ситуации, пожалуй, и он бы научился ненавидеть.

- Что будешь делать? – спрашивает Тони.

Он не сомневается, что Хейли собирается делать что-то. Это же Квентин. Квентин и беспомощность – полные антонимы.

+1

8

— Я Квентин.

Она смотрит на свои руки, когда повисает тишина и Рикетт читает письмо, она вздыхает и не хочет видеть его реакции, но он сидит слишком близко, поэтому Квентин слышит, как он дышит, и уже по одному дыханию все понимает. Забавный Тони, он своим замечанием смешит Кью, та хмыкает с горечью.

— Приятно знать, что ты честен с собой, — чеканит Кью, косясь на Тони.

Ее раздражали неадекватно смелые и громкие глупцы, ее раздражал каждый, кто считал себя сильнейшим, мощнейшим и умнейшим, — они все не умели заглядывать в глаза слабости. Кью была с ними похожа, ее слабости гнались за ней каждый день, не давали ей о себе забыть, отзывались в нервной дрожи рук и болезненных спазмах в желудке. Квентин знала о каждой проклятой даже малейшей слабости в себе и беспощадно вытравляла их всех до единого как гребаную надоедливую мошкару. Они возвращались всегда.

Наивность вопросов Тони смешит Кью до глупого хихиканья. Он явно не знал таких семей, как у нее, он не знал, в каком горячечном бреду она родилась, выросла и существует, пытаясь выжить. Это когда каждый день — попытка вытерпеть и выдержать, не сломавшись, потому что всем охота на тебе сорвать свою злость. Мамочка не научилась быть счастливой, поэтому за все должны отдуваться ее дети. Особенно дочки.

Элла взрослеет и становится красивой, значит скоро матушка начнет и ее топить.

— Понятия не имею, где носит их отца, — пожимает плечами Кью, — может спит в канаве после попойки.

Квентин оценивающе присматривается к Тони: как поведет себя милый теплый мальчик из воздушного комфортного мира, где никто не страдает по-настоящему? От него, кажется, даже пахнет детским мылом.

— Я не знаю, — вдруг шепчет Кью, продолжая пялиться на Тони, будто бы взглядом пытаясь уничтожить все доброе и мягкое, такое до бесячего светлое и страшно непривычное. — Рада любым идеям.

+1

9

Квентин швыряет в него свою злость, как серию боевых заклинаний на дуэли, и Тони даже кажется, что он видит у нее на лице что-то вроде злорадства. Мол, каково тебе, нравится? А вот так? Кушай, не обляпайся.

Подавись.

Рикетт думает, что это нормально. Что каждый защищается, как умеет. И что стать мишенью для отчаяния – тоже своеобразный способ разделять с другим его горе. Квентин же не уходит, говорит с ним, а значит, он все делает правильно.

- Понятно, - кивает он на злую фразу об отце и больше к этой теме не возвращается. – Ты тоже росла так?

Семьи иногда разбиваются не сразу. И непонятно, что хуже: родиться и вырасти в кошмаре или посреди грязи и злости помимо своей воли вспоминать другие, более счастливые времена.

Он не знает, жалеет ли маленькую девочку, написавшую это письмо, - в смысле, жалеет ли по-настоящему, а не как какую-нибудь трогательную книжную героиню. Он никогда ее не видел, не знает, сколько ей лет, и его воображение отказывается создавать вокруг кривых строк на пергаменте какой-нибудь образ. А вот Квентин ему действительно жаль. Мерлин упаси, если она об этом догадается.

На самом деле он понимает, почему Хейли требовала ее «не спасать». В утешениях и непрошенных добрых советах есть один крохотный недостаток – они очень часто звучат так, будто твоя проблема яйца выеденного не стоит. Смотри, дурак, как легко ее можно было решить. Ты просто ленишься, или слабак, или идиот, или все вместе. Не ной давай.

Бесит же, ну.

Но слизеринка внезапно действительно просит о помощи – в своеобразной манере, конечно, но Рикетту все равно неловко от того, что ему нечего ей предложить. В его голове нет какого-то гениального плана, какого-то продвинутого колдунства, которые могут взять и все починить. Ему кажется честным сказать об этом сразу.

- Да вряд ли я придумаю что-то, что вы еще не пробовали, - Тони неловко ежится: стена замка вдруг кажется ему неуютно-холодной. – Если бы только был шанс почаще уводить их из дома… К родственникам там, друзьям. Или вот учиться: если рядом есть другие дети такого возраста, можно организовать, чтобы они вместе занимались каким-нибудь чтением, только не у вас… Да хоть бы даже маггловская школа! Как твои родители к маггловскому?

Наверное, не очень. Если женщина своих детей за людей не считает, вряд ли она готова признать право на существование за теми, кто лишен магии.

Да и Квентин кажется типичной слизеринкой, а там у всех с терпимостью не очень.

- Просто дать им продержаться, пока ты не приедешь на каникулы, - сбивчиво заканчивает Тони. – Ты ведь уже совершеннолетняя, ты смогла бы… ну, сделать что-то.

Звучит это несколько вопросительно. Сам Рикетт вряд ли бы осмелился наложить на собственную мать хотя бы Силенцио, не говоря уже о более серьезных формах протеста.

+1

10

— У меня не было старшей сестры и брата-близнеца, — просто объясняет Кью. — И отца.

Была только она — вопящая по любому поводу, кричащая так, что становилось страшно жить, требовавшая с каждым днем все больше и больше. Любимым заскоком Агнес была чистота в доме, которую сама же она никогда не соблюдала. Она видела грязь там, где ее давно не существовало, ее трясло от неадекватной ярости и она заставляла одни и те же места драть мокрой тряпкой по десять раз на дню. Бывали спокойные дни, но Квентин не научилась расслабляться, подспудно ожидая, когда в голове Агнес что-нибудь снова щелкнет и она примется за очередной скандал.

Бывали дни, когда приходилось отлипать ее от грязной улицы и тащить на своем плече до дома, мыть ее испачканные в блевотине волосы и укладывать спать, уговаривая уснуть. Бывали дни, когда она выгоняла ее из дома, чтобы ее новый любовник не подумал переключиться со старухи на красивую молодую девчонку. Бывали дни, когда крик «ХЕЙЛИ» бил по сердцу и разгонял панику до жутких масштабов, было невозможно дышать, думать, жить.

Но был день, когда переломанный в миллионы кусочков хребет Квентин обрел металлическую броню, а ее тихая, затаенная злоба превратилась в топливо, на котором она стала работать. В тот день Квентин захотела стать превосходной версией себя — и стала ею, надо же. Кто тут староста школы?

— Оу, — Кью косится на Тони. — Ты и впрямь стал придумывать способы? Как мило, — с язвительным умилением щебечет она и складывает губы в трогательную трубочку. — Где же вас таких хороших мальчиков создают и воспитывают?

Она с чувством фыркает и отворачивается, напряженно массируя висок, простреливающий болью.

— Они мои, — угрюмо чеканит Квентин. — Не ее. Младшие, они мои, я их вырастила и сделала нормальными людьми. Не она, — в ее голосе звучит твердая и решительная уверенность. — Я их заберу.

Она шмыгает носом и вытирает пальцем маленькую слезу.

— Им нужно просто подождать.

+1

11

- На Хаффлпаффе, конечно, - невозмутимо отвечает Тони – снова на то, ответа на что не требуется. – Заглядывай иногда, мы тебя плюшками угостим.

Квентин хочет убедить его, что он ничего не понимает. Что он не видел настоящей жизни. И, наверное, она права, но Рикетт не считает, что ее опыт – это то, что нормально, ожидаемо и честно. И что именно к этому нужно привыкать и готовиться. У Квентин чудовищная ситуация дома, это правда. Но так не должно быть. А мир, по большому счету, умеет быть добрым. Даже если с неплохими людьми порой случаются несправедливые вещи.

Квентин отворачивается и не смотрит на него, а вот Рикетт разглядывает ее с большим интересом и даже некоторым уважением.

- Заберешь их? Брата и сестру? Насовсем? – он присвистывает.

Тони не может себе представить, каково это – в восемнадцать лет, когда ты совсем не понимаешь, чего хочешь и на что сгодишься, брать на себя ответственность за других людей. А уж тем более – растить двух малолеток, обеспечивать их, кормить, одевать, искать деньги на первые котлы, мантии и телескопы… У магов принято рано заводить семьи, но даже среди волшебников мало кто может сказать, что сразу после выпуска ему на шею свалилось двое дошколят. Тони так вообще не планирует связываться с детьми, пока ему не исполнится минимум 35. А может, и все 50, он еще не решил.

Еще Рикетт думает, что он – все-таки не Квентин. Ее принципиальность и драконовская репутация, ее хорошие отметки и умение держать в подчинении даже Слизерин – все это обретает смысл, когда думаешь, что ей действительно после школы нужно выглядеть «подающей надежды». Настолько, чтобы ей сразу предложили хорошую работу. Настолько, чтобы никто не усомнился, что она сможет воспитать брата и сестру сама.

- По-моему, это очень круто, Квентин, - говорит он. – Им повезло. Не каждый бы… стал так впрягаться.

+1

12

Квентин с первого дня в Хогвартсе ощущала себя старше и опытнее других. Большинство учеников казались ей глупыми детьми, ей было сложно в их обществе, она тянулась к разговорам с людьми постарше, умнее. Ей иногда даже нравилось доставать профессора Снейпа, навязывая ему свое общество, тот порой делился своей мрачной, сухой мудростью, но чаще всего просто язвил и фыркал. Квентин была такая же. Может быть, поэтому профессор ее и выделил, назначил выше всех, увидел, что она на голову остальных превосходит. Даже не взглянул на то, что чистой крови в Квентин не было, а деньги ее семья имела только в фантазиях. Квентин достигала своих высот сама, а потому не принимала чужие победы, если те не давались им кровью и болью.

Реакции Тони, может быть, и были смешны, но они только сильнее напоминали Квентин о том, как неправильно она всегда жила. Что обычные правильные семьи — они такие, как у Рикетта, в них нет тьмы, скандалов и ненависти. В этих семьях проклятья никогда не произносятся вслух, а явная агрессия к родственнику воспринимается как сущая дикость. Кью противно чувствовать, насколько она сломанная, ей легче хвататься за мысль, что в своей сломленности у нее мощная сила.

— Разве ты бы не стал? — удивленно спрашивает она у Тони, который показал себя заботливым спасителем, когда помогал вытаскивать Уилли из озера.

Больше не желая проливать слезы, Кью встает как ни в чем не бывало, слегка отряхивает юбку и косится на Рикетта оценивающе — сверху вниз. Она могла его одним каблуком сдавить, как насекомое, могла выпустить все свои когти и содрать с него кожу, могла и отчасти даже хотела испачкать всю эту его святую невинность дерьмом и грязью. Но Квентин так не поступает. В этой пакостной школе хоть кто-то должен быть таким, как придурок Рикетт.

— Ладно, Тони, у меня дела, — чеканит Кью и улыбается вдруг. — Я потом за плюшками приду.

Разворачивается и решительно уходит, громко цокая туфлями, одним этим звуком угрожая всем нарушителям покоя.

+1


Вы здесь » Drink Butterbeer! » Pensieve » 05.11.95. комфортинга эпизод