Drink Butterbeer!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Drink Butterbeer! » Time-Turner » 12.01.96. Fairytale gone bad


12.01.96. Fairytale gone bad

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

https://i.ibb.co/sCsS6bd/image.png
Miles Bletchley, Katie Bell
12 января 1996 год (пятница)
Заброшенный пустой класс

Даже если ты чувствуешь приближение неизбежного, невозможно быть к этому готовым.

+3

2

При всей своей трепетной любви к астрономии и звездному небу, Майлз Блетлчи напрочь отказывался принимать астрологию в качестве науки. Но даже такой скептик, как он, вряд ли хотел идти поперек мысли о том, что в собственный день рождения звезды благоволят имениннику, как не делают этого ни в один другой день в году. Пожалуй, это походило на правду. С самого утра он проснулся в отличном настроении. Господа слизеряне умудрились весьма топорно намекнуть на предстоящий вечером тщательно запланированный, укрытый от ненужных глаз, сабатуй по случаю наступления совершеннолетия мистера Блетчли, а впереди еще и астрономия ждала. Ну, разве можно было не поверить в зачарованное стечение обстоятельств, так удачно складывающихся для Майлза.
Наблюдение за сверхновой. Как только Синистра озвучила задание, слизеринец поставил очередной плюсик этому дню. Все спорилось, даже старый школьный телескоп не стал бунтовать, а легко подчинился, давая ученику выполнить все поставленные задания, а попутно еще и поглазеть на рыжеволосую гриффиндорку, которая умудрялась покрываться ровным слоем румянца всякий раз, стоило им встретиться взглядами, а Майлз еще и подмигнуть ей успевал поверх собственного конспекта. Пришлось снять перчатки, чтоб оторвать от пергамента тонкую полоску, на которой не без труда уместилась коротенькая записка, обозначавшая для их сегодняшней встречи новый класс, в который уже давненько никто не заглядывал.
Сдав свое задание, Блетчли поспешил в сторону выхода из башни, когда демонстративно и очень сильно налетел на Белл, буквально вышибая у нее из рук телескоп и параллельно с этим запихивая в карман ее мантии записку.
- Смотри по сторонам, львиноголовая, - бросил он через плечо и, даже не оглядываясь, устремился прочь. Все эти публичные игрища в попытке скрыть истинные чувства к девушке, давались ему все тяжелее. Страшно подумать, но в некоторые предрассветные часы, когда не удавалось уснуть, Майлз даже задумывался о том, а не рассказать ли своему лучшему другу обо всем, что сейчас с ним происходит. Поделиться, с упором если не на понимание всей ситуации, то на какое-то сочувствие. Но храп Монтегю с соседней кровати возвращал Блетчли в реальный мир. Друг вряд ли даже станет пытаться понять своего товарища, а вот непредсказуемая его реакция может быть абсолютно неожиданной, причем, как для самого Блетчли, так и для Кэти. Так и жили, но сегодняшний день проводить без ее поцелуя он отказывался категорически.
Спал, как и всегда после астрономии, словно младенец, поэтому, когда окончательно проснулся, времени оставалось только надеть свежую рубашку, сунуть в сумку три конспекта по древним рунам и торжественно объявить друзьям, что он будет через несколько часов, ибо эссе по рунам никто не отменял, а если вечером они решили таки погудеть, то закончить с этой нудятиной необходимо именно сейчас.
Проверив напоследок собственный внешний вид, какой-то безукоризненный, несмотря на обычную школьную форму, Блетчли покинул подземелья, но отправился сначала в сторону хогвартской кухни. Там, с самым милым выражением лица, на которое только был способен, он рассказал домовику, участливо глядящему своими влажными глазами, что праздник сегодня очень важный, и хотелось бы чего-нибудь помимо “разумеется, превосходного школьного меню”.
В заброшенном классе, призванном стать декорацией к их свиданию старые парты и скамьи к ним были свалены в огромную кучу, грозившую развалиться во все стороны от одного неосторожного чиха. Пыль занимала каждый свободный сантиметр поверхности. Однако, здесь слишком давно никого не было, чтобы можно было опасаться внезапных визитов.
На предварительно расчищенном от грязи широченном подоконнике и расположился их импровизированный праздничный стол. Из корзины, выданной Блетчли в кухне, были извлечены какие-то канапе с паштетом, тонкие полоски жареного картофеля, пара ароматных булочек челси, и небольшой зачарованный кувшин с глинтвейном, из которого абсолютно умопомрачительно пахло клементинами вместо привычных апельсинов.
Легкий внезапный обед был подготовлен и в честь наступившего дня рождения, а заодно и чтоб покормить вконец исхудавшую Белл, которая хоть и отшучивалась тем, что поддерживает спортивную форму, но, как казалось самому Блетчли, иногда попросту забывала есть. Именно поэтому в записке, оставленной впопыхах было четко написано “голоден, надеюсь, ты тоже”
Уточнять, о каком голоде идет речь, не было никакой нужды. Последний раз они пересеклись сразу же после нового года, а потом никак не удавалось вырваться из череды каких-то слишком активных дней. Между ними, на удивление, не осталось и грамма неловкости после неудавшейся рождественской ночи. Во всяком случае, обоим хватило ума не заострять на этом своего внимания. Поэтому больше всего на свете Майлзу хотелось сейчас усесться в обнимку со своей девушкой около мутного окна, тихонько шептаться о какой-то немыслимой ерунде, быть может, даже дать ей свое эссе по рунам на проверку, наблюдать за тем, как сосредоточенно она шевелит губами и периодически прикусывать костяшки ее пальцев, крепко держащих перо.
Скрип двери раздался в тот момент, когда он зажигал небольшую свечку в стеклянной банке.
- Белл, ты вовремя. - Мягко улыбнулся Майлз. - Иди скорее ко мне, гляди, чего я нам добыл.

Отредактировано Miles Bletchley (01.11.21 00:58)

+2

3

Если нужно было бы описать этот день одним словом, то это было бы — волнение. Каникулы закончились, все студенты вернулись в школу, шанс на раскрытие ее секрета, ростом под два метра с зелено-серебряной эмблемой факультета на груди вырос. И дело в том, что прятаться становилось не просто сложно, а невозможно. Она устала. Хотелось стоять на уроке астрономии рядом и делиться своими наблюдениями сверхновых, а не ворчать, на надоедливого Монтегю, который умудрился сбить настройки телескопа. Вот чего к ней привязался? Блетчли тоже повел себя странно, налетел, толкнул, хотя часть урока они тайком переглядывались, что заставляло щеки гореть не от холода, а смущения. Только спускаясь с Астрономической башни заметила записку и все поняла. Эти игры не приносили удовольствия, в отличие от того времени, что они проводили наедине.

Еще больше начинает волноваться, когда понимает, что встреча сегодня состоится, в свой день рождения Майлз найдет немного времени для нее. Эта мысль разливается теплом в груди, вызывает улыбку. Тревога не отпускает ее и по возвращению в башню факультета, ведь дарить подарки так и не научилась, а хотелось сделать этот день для него особенным. Только едва ли с рождественской ночи в ней что-то сильно изменилось и сказать слова любви она не может, так же, как и сделать тот шаг, которого парень ждет.

Они не говорили о той ночи, о том, что произошло, скорее сделали вид, что все в порядке, но Блетчли и правда не поднимал вопрос их близости, не давил и за это Белл была ему благодарна. Ей все еще сложно осознать мысль, что у нее вообще-то есть парень, что ему хочется ее касаться, целовать, находиться в объятиях. И это было очень взаимно, именно потому и тяжело делать вид, что вы чужие друг другу люди, находясь среди однокурсников.

Суетится, даже успевая посмотреть на свое отражение в зеркале: растрепанная, в школьной форме, но переодеваться некогда. Удается только причесаться и накрасить губы едва заметным блеском. Хорошо, что вечером их компания предпочитает тусоваться вне гостиной, остальные не обратят внимания на студентку, что выбирается через дверной проем в прохладу зимнего коридора.

Всю дорогу Кэти озирается по сторонам, придерживая тяжелую сумку и крепко сжимая небольшую коробку. Мысли о том, что подарок может не понравиться имениннику, не покидают рыжую голову ни на секунду, только других идей все равно нет. Лестничный пролет, стоит сойти с него, двигается с места, отрезая пути к отступлению.

Дверь предательски скрепит, не позволяя подкрасться к высокой фигур, что активничает у окна. — Привет, — стоило увидеть мягкую улыбку, губы сразу же растягиваются в ответной. Приближается, но замирает в нескольких шагах, понимая, что весь план, родившийся по дороге — не годится, нужно импровизировать. — Дай мне минуту, — выставляет ладонь перед собой, демонстрируя серьезность намерений.

Сумка с глухим стуком опускается на пол, — Отвернись, — командует гриффиндорка, принимаясь доставать оттуда, свой сюрприз. Большая деревяная коробка теперь установлена на полу, взмах волшебной палочки помогает «собрать» этот странный колдограф, который теперь готов к использованию. Коробка, которую так осторожно несла в руках, открывается, на дне красуется небольшой пирог, крабовый. Как-то раз, когда они сидели перед камином, он рассказывал о том, что у него дома их готовят очень вкусно и играл с ее волосами. Кэти всегда залипала в такие моменты, но надеялась, что ничего не перепутала. Свечек семнадцать, по одной на каждый прожитый год. Наконец-то Белл выпрямляется и крадется к замершему парню. Уже слышит его недовольный вздох, да, ей бы тоже не хватило терпения. Взмах волшебной палочки и на кончиках свечей загорается огонек. — Можно, — улыбается, смущенно отводя взгляд на пару секунд и поднимая голову, что не пропустить ни единой эмоции на лице напротив. — С Днем Рождения, мистер Блетчли, — приподнимает коробку с пирогом выше, чтобы ему было удобней и стоит тому набрать в легкие воздуха, чтобы традиционно задуть свечи, направляет палочку на колдограф, ей просто жизненно необходимо запечатлеть этот момент в памяти.

+1

4

Первая нежная радость от того, что Белл, наконец, появилась в поле его зрения, и ему можно не скрывать своего какого-то нутряного счастья, оказалась приправлена некоторым удивлением от того, что девушка возникла на пороге их места дислокации, нагруженная какой-то сумкой и коробкой. Первым порывом Майлза было подойти и помочь, потом пожурить, ведь сказал, не надо никаких подарков. Она и без того была самым для него лучшим подарком. Но тут гриффиндорское упрямство, очевидно, пересилило его просьбу. Хмуриться не было никакого резона, оставалось только, не без интереса, надо признать, наблюдать за действиями девушки. Она, очевидно, смущалась, от чего Блетчли снова хотелось закатить глаза аж до затылка, но он просто помалкивал, ровно до того момента, как она попросила его отвернуться.
Сюрпризов он не любил совсем. Делать хорошую мину при плохой игре получалось не всегда. Более того, при всем скрытом таланте любого слизеринца к лицемерию, глаза Майлза частенько выдавали. И там где на лице не дрогнул бы ни один мускул, всполохи каре-зеленых глаз могли откровенно демонстрировать настроение своего хозяина. Он отворачивается нарочито медленно. В их отношениях с Кэти всегда все балансирует на краю. Непонятно зачастую, как правильно себя вести, как говорить, что делать, чтоб не развалить напрочь это хрупкое, но такое желанное для него самого счастье. Иллюзию его? Ведь говорят, что настоящее счастье не должно приносить столько сложностей. В счастье должно быть легко. А все, о чем сейчас думает именинник, так это о том, как вести себя, если вдруг ему не понравится то, что в подарок для него приготовила столь желанная девушка.
У него не было единой мысли о том, что она решила придумать, ведь скованные со всех сторон обстоятельствами у них никогда не было возможности вести себя так, как того хотелось бы на самом деле. Будучи вполне себе здравомыслящим, Майлз порой задумывался, мыслимо ли в таком режиме протянуть до конца седьмого курса? И все чаще приходил к мысли о том, что Кэти будет невыносимо находиться в режиме постоянного вранья тем же своим подругам, это будет давить на нее, как упорная капля воды, пробивающая себе дорожку в плотной каменной скале. И сколько стихии понадобиться времени, чтоб раскрошить то, что, на первый взгляд, кажется непоколебимым, знало одно небо.
Тряхнув головой так, что отросшая челка упала ему на глаза, Блетчли как-то особенно тяжело вздохнул и, очевидно, Кэти восприняла этот вздох, как неудовольствие, принялась как-то особенно усиленно шуршать, а ему стало неловко от того, что он показался нетерпеливым и неблагодарным. Странные дела она творила с ним. Будто рядом с рыжеволосой гриффиндоркой он становился лучшей версией себя самого. Эта версия ему не очень нравилась, но нравилась ей. И от того у слизеринца доставало сил снова и снова открывать в себе какие-то благородные черты.
Превратившись в слух, Майлз мало понимал, что происходит у него за спиной, а от подоконника так притягательно пахло паштетом, что желудок невольно свело. Однако, к запаху вкуснятины, добытой из школьной кухни, добавился еще один, какой-то поразительно знакомый. Запах дома. Детства. Городка, где он вырос. Потому, наверное, когда ему разрешили повернутся, Блетчли не сразу заметил колдограф, непонятно как добытый Белл. Все его внимание было приковано к крабовому пирогу, так мало похожему на торт, но превращенному в ежа, исколотого семнадцатью зажженными свечами.
На лице сама собой рождается настоящая улыбка, и он уже готов был вознести комплименты ведьме, умудрившейся так угадать с настроением, но девушка требовательно приподнимает пирог, намекая на то, что свечи не мешало бы и задуть. Майлз наклоняется, загадывает одно-единственное, но такое важное для него желание, и одновременно с тем, как гаснут крошечные огоньки свечей, раздается щелчок и звук вспышки колдографа. Как ему самому не приходило это в голову? Парень бесшумно смеется.
- Спасибо, мисс Белл, - длинные пальцы его вынимают пару свечей из пирога и отламывают кусочек, незамедлительно отправляя его в рот. Глаза Блетчли на мгновение закрываются в немом блаженстве. Это невероятно вкусно, ровно так, как он и любит. Рука тянется за вторым куском, но его он уже подносит к губам Кэти, именно в то мгновение, когда колдограф вспыхивает второй раз.
- Ты обязательно должна побывать в Кромере, - вдруг говорит Майлз. - Это очень маленький городок, но очень уютный. Море почти за окном, рукой дотянуться можно. И скалы отвесные настолько, что даже не все птицы рискуют на них гнездиться. Рано утром в порт возвращаются рыбаки, и тогда рыбий дух наполняет воздух, а сразу за ним и радостные птичьи вопли. Эта жизнь кажется такой далекой от всего, что…
Слизеринец забирает коробку из рук девушки. Привлекает ее к себе, прижимает спиной к своей груди, и вот уже они оба стоят лицом к камере колдографа.
- Раз, - шепчет он в ухо Кэти, - два, - касается губами мочки ее уха, - три, - его пальцы легко перехватывают запястье ее руки, в пальцах которой еще зажата волшебная палочка. Вспышка загорается в третий раз. На этом снимке они будут смотреть друг другу в глаза. Она в смущении, он со всей присущей ему нежностью и улыбкой спрятанной в уголках рта.
- Расслабься, Белл, я не собираюсь приставать к тебе. Ну, во всяком случае, пока сама не попросишь.
Вышло почти с издевкой, о которой он и не думал уже, от того даже язык прикусил. Но сорвавшиеся с губ слова уже не затолкаешь обратно.
- С днем рождения меня? Я рад, что ты смогла прийти

+1

5

Сердце замирает на несколько секунд, пока Майлз медленно разворачивается, а потом словно сумасшедшее несется куда-то, разгоняя кровь по венам. Щеки гриффиндорки покрываются легким румянцем, ведь его улыбка, легкая, искренняя и настоящая — самый лучший подарок для нее.  Значит, угадала, попала точно в цель и порадовала своего крайне хмурого (обычно) парня. — Я очень надеялась, что тебе понравится, — губы растягиваются в улыбке, потому что невозможно быть равнодушной, когда глаза напротив закрываются от наслаждения одним из любимых вкусов. Наклоняя голову в сторону, рассматривает Майлза с другой стороны, стараясь запомнить мельчайшие детали, чтобы долгое время хранить в памяти, возвращаться, просматривать снова и снова, улыбаться и чувствовать невероятное тепло, разливающее в грудной клетке.

Чудес не бывает. Прятаться вечно они не смогут, рано или поздно настанет критичный момент, и варианта только два: смело шагнуть вперед, взявшись за руки или отказаться от этой связи, которая приносит столько невероятных эмоций и чувств. Но хочется верить в эти самые чудеса, когда под новую вспышку колдографа с ней делятся угощением. — Мммм, — теперь ее черед закрывать глаза, потому что и правда вкусно. Ей и в голову ничего подобного не приходило. — Теперь понимаю тебя полностью, — безымянным пальцем убирает крошки с губ. — Скажи, то ты летал вдоль этих отвесных скал на метле? — в глазах загорается огонек интереса. Ведь Кэти так любит летать и море. Иногда, летом, может сидеть часами на берегу и просто слушать звук волн, набегающих на берег, разбивающихся о выступающие камни пеной, расползаясь в стороны, исчезая навсегда. Только это и помогло худо бедно справиться со всеми летними переживаниями, помогло взять себя в руки и, хотя бы, попробовать стать нормальной. Получается, кажется, пока скверно, но она на верном пути.

— Обожаю море, — ладони скользят под мантию с зелено-серебряным гербом, обнимая. Утыкается подбородком в широкую грудь и блаженно улыбается, — с детства мечтала жить недалеко от моря, но родители не хотели переезжать, — прикрывая глаза она почти полностью рисует себе картинку Кромера. Ей не важен размер города, важна лишь атмосфера, а там, судя по теплому тону Майлза невероятно уютно. Скалы видятся чем-то опасный, дарящим тот самый риск, опасность, может даже изъян, который становится самой прекрасной изюминкой. Даже запах рыбы, что относится в ее личном понимании к чему-то неприятному, не станет помехой, лишь добавит недостающих красок.

— Теперь я хочу там побывать, — голос на последнем слоге срывается, звучит громче. Майлз притянул, развернул, теперь прижимает к своей груди и его тепло кружит голову, как и близость. Дыхание сбивается, стоит горячему дыханию опалить ухо, она ждет поцелуй, где-то за ухом, где кожа особенно чувствительная. От одной мысли об этом ноги подкашиваются и Кэти полностью доверяется парню, который лишь сжимает запястье, словно дразнит.

Колдограф вспыхивает снова, но теперь это романтичный снимок. Видеть нежность в его глазах — лучшее, что могло быть. — Ты же не думал, что сможешь избавиться от меня сегодня, — отшучивается, обнимая за плечи приподнимаясь на носочки, чтобы наконец-то поцеловать эти губы. Это желание почти весь день не давало покоя. — Я так соскучилась, — выдыхает в приоткрытые губы, не в силах хранить этот секрет. Одного, достаточно. Даже представлять не хочется, что будет, узнай слизеринец об Отряде Дамблдора. Стоп. Нет. Нельзя даже думать об этом, ведь их время ограничено, глупо тратить его на мысли о чем-то постороннем.

Улыбка чуть сходит с губ, ставится какой-то неестественной, застывшей, стоит уловить странные нотки в этом: «— Расслабься, приставать не буду», словно… даже себе не может объяснить, что именно так зацепило, поэтому берет небольшую паузу, выпутываясь из объятий. Подходит к колдографу, рассматривая несколько колдографий, таких искренних, настоящих. Камера никогда не врет, такое не подделать.

— Вот эту я точно заберу себе, — показывает Блетчли карточку, на которой он задувает свечи со своего «торта». Берет за руку и тянет к подоконнику, где их ждет ужин, о котором так легко забыть в компании друг друга. — Неужели ты допускал мысль, что я не приду? — хмурится, подняв голову. Она бы не смогла пропустить это свидание, это такой важный день для них обоих.

— Мы и так не можем видеться так часто, как хотелось бы, — вздыхает, грустно улыбаясь, — твой день рождения пропустить было бы настоящим преступлением, — накрывает ладонь своей и чуть сжимает пальцы. Минорная нота затянулась, пора это менять. Белл тряхнула головой, отбрасывая волосы с плеч, поворачиваясь лицом к парню. — Ты говорил, что добыл что-то интересное, рассказывай скорее, что, — потирает ладони в предвкушении, — я голодна.

+1

6

Как же ему нравится слышать голос Кэти. Порой кажется, что он готов вот так всю жизнь подле нее простоять и просто слушать, как она говорить что-то, уткнувшись ему в грудь, как ударяется ее голос о его грудную клетку, проникает внутрь, заполняется все свободное пространство, разносится эхом, и чудится, будто нет больше ничего внутри, кроме ее голоса.
Вот и сейчас, она просто говорит о море, а в голове у Блетчли уже разворачивается пасторальная картина того, как Белл действительно сможет приехать к нему в гости летом. Как расчехлится в их доме самая светлая гостевая спальня, как изумится, но обрадуется мать, как привычно скроет свое удивление за привычным безразличием отец. Но все это будет ничто по сравнению с тем, как за десять минут до рассвета они будут уходить на берег, заворачиваясь в теплые пледы, усаживаться на еще влажный после ночи песок, прижиматься друг к дружке и смотреть в одном направлении, том самом, где солнце уже примется показывать из-за водной глади свой яркий бок. Соленый ветер неизменно будет трепать ее огненные волосы, которые девушка то и дело будет откидывать с лица с тихим смехом, а он...он будет просто любоваться. А потом они непременно отправятся летать вдоль скал. В бухту, куда не ходят моряки из-за рифовых награждений, а местные не ходят из-за уж слишком сложного пешего маршрута. Она обязательно возьмет его на слабо, раздраконит так, что Майлз Блетчли, умеющий уступать девушкам, почувствует в своей душе бешеный азарт и отчаянное желание выиграть. Выиграть ее внимание, ее поцелуй, ее любовь.
Он ушел в свои мысли слишком глубоко, поэтому поцелуй ее, такой легкий и мимолетный, но от этого не менее желанный, возвращает Блетчли в реальность. Ему тоже хочется посмотреть на получившиеся снимки. И ту колдографию, где они пристально смотрят друг на друга, он без разговоров убирает поглубже во внутренний карман своей мантии, поближе к сердцу. Третий снимок он вертит в кончиках пальцев. В нем, кажется, сама жизнь. Кэти, привычно бесстрашно, пробует что-то для себя новое, а во взгляде Майлза на нее замирает какая-то нереальная нежность.
- Эту я тоже себе заберу, - тоном, не позволяющим возражений, произносит слизеринец. - у меня день рождения. А ты делаешь мне еще один подарок, умудрившись проголодаться.
Белл и еда - это всегда был тот еще квест, и то, как питалась гриффиндорская спортсменка, ему совсем не нравилось, что порой он даже в Большом зале умудрялся замечать, что ее тарелка пуста, а после этого, ближе к ночи, обязательно отправлял к ней домовика с сэнвичем из тунца, огурца и творожного сыра и запиской с шуточной угрозой, в которой обещал, что поднимется по внешней стене гриффиндорской башни и будет всю ночь стучать им в окна, если она немедленно не съест один несчастный бутерброд.
В голосе Кэти слышится грусть, которая добавляет ложку дегтя в мед нынешнего дня. Разумеется, им обоим приходят в голову мысли о том, куда вообще заведут все эти их встречи, но Блетчли искренне не понимает, зачем в такой славный момент снова начинать эти старые песни о главном, будто это только из-за него они вынуждены прятаться от всех чужих взглядов, словно совершают что-то абсолютно преступное. Значило ли это, что его рыжеволосая мечта устала от этих недо-отношений или…
Думать об этом самом “или” ему не хотелось, посему, чуть вздрогнув от ее прикосновения, Майлз не без некоторой гордости продемонстрировал ей скромный стол, который ему удалось собрать, обращая внимание девушки на графин с глинтвейном.
- Это клементины, Белл, самые настоящие, - говорит он негромко, усаживаясь на край широкого подоконника, привлекая девушку к себе на колени и с трудом удерживается, чтобы сразу не ухватить ее за коленки, до того они притягательны.
Повернувшись в пол-оборота, он дотягивается до графина и наполняет два стакана. Аромат цитрусов, объединенный с корицей, имбирем и мускатным орехом, пряно бьет в нос, немного кружа голову. Приподняв свой в молчаливом импровизированном тосте, Блетчли делает большой глоток теплого напитка, чувствуя, как тот принимается бежать по венам, разгоняя и без того летящее вскачь сердце. Дождавшись, пока Кэти тоже сделает пару глотков, он убирает стакан из девичьих рук и тут же, не давая ей опомниться, подносит к ее губам тарталетку с нежным паштетом. Стараясь не смеяться, девушка принимается жевать, а парень, понимая, как сильно смущает ее, даже не пытается отвести своего взгляда. Умом он понимает, что обещал, но на уровне самой обычной физики просто ничего не может с собой поделать, ведь самая желанная, такая горячая, такая близкая, вот она.
Дождавшись, пока Белл прожует, наконец, нехитрое, но вкусное угощение, Майлз, наконец, целует ее сам, как умеет, откровенно, воруя напрочь все ее дыхание и заменяя его своим. И в этом поцелуе каждая пряность из выпитого глинтвейна играет своей отдельной нотой. Девушка сидит боком, и потому рука Блетчли скользит от ее очаровательной коленки выше по внешней стороне бедра, ловко поднимаясь прямиком под школьную юбку, очерчивая округлость ягодиц.
Срывающимся голосом, Майлз практически выдыхает в прерванный на секунду поцелуй:
- Иногда мне кажется, что ты специально меня дразнишь, проверяя меня на прочность, - заметив, что девушка в некотором непонимании замирает, но не отнимает рук от его лица, Блетлчи чуть сильнее сжимает ее бедро и лихорадочно облизывает собственные губы, - но я не из титана.

+1

7

Она не сопротивляется, даже не ворчит, как часто это делает, когда Майлз усаживает ее к себе на колени. Так он кажется ближе, и дело не в том, что их разделяют жалкие пару сантиметров. Кэти воспринимает это как определенный акт доверия, желания замечать малейшие изменения во взгляде, эмоциях, практически кожей чувствовать, как сбивается дыхания от этой близости. Но тяжело не думать о том, что может запросто отдавить парню ноги, длинные, красивые, сама она такими похвастаться не может.

— Клементины, говоришь, — ведет носом, принюхиваясь к пряному аромату глинтвейна, осторожно, чтобы не помешать имениннику, шарит рукой в корзинке, вытягивая оттуда оранжевый шарик. Подносит к лицу и вдыхает сладковатый запах. Ей нравится, поэтому недолго думая, поддевает ногтем кожуру, вскрывая. Цитрусовый запах прорывается в тот же момент, он не раздражающий, не резкий, лишь приятно щекочет рецепторы и дарит ощущение уюта и тепла, которого так не хватает в зимнее время. А еще ассоциируется с Рождеством, которое оставило странный отпечаток на них обоих. Кэти все еще не знает, что думать, что делать и как исправить себя, потому что кажется, проблема именно в ней. Точнее в ее неготовности к следующему шагу, к полному доверию, желанию раствориться в человеке, что смотрит с такой нежностью, обнимает так, словно держит в руках настоящее сокровище. Она не сомневается в Майлзе, но вот в их шансах на счастливое будущее — очень. 

— Ты меня балуешь, — невозможно сдержать улыбку, принимая бокал. Запах глинтвейна кружит голову, столько разных оттенков можно отличить даже такому дилетанту, как Кэти. Глаза закрываются сами собой, пока девушка медитирует над бокалом, уносится куда-то далеко отсюда, вслед за ярким букетом напитка.

В голове она видит их далеко от школы, в каком-то уютном домике, где в камине потрескивает огонь, на подушке неподалеку спит пушистый кот, а напротив окна всё еще стоит рождественская ёлка. Они не ждут гостей, лишь наслаждаются обществом друг друга, смеются над смешной историей из какого-то глупого журнала, переплетя ноги, ведь так теплее. На Майлзе забавная пижама с каким-то рисунком, ему чертовски идет.

Всего пара небольших глотков и приятное тепло окутывает изнутри. Ей хочется пошутить, но не успевает, Блетчли уже кормит свою нерадивую барышню чем-то таким, — ммм, — невозможно сдержать свое удовольствие. Но это ничто по сравнению с поцелуем, который он дарит ей просто потому что хочет. От такого всегда кружится голова, дыхание сбивается, потому что кислорода катастрофически не хватает, но оно того стоит. Белл пропускает его волосы сквозь пальцы, сжимая их, чуть оттягивая назад, хочет развернуться лицом к нему, чтобы быть ближе, но на подоконнике недостаточно места для маневра, а разорвать поцелуй сейчас будет самым ужасным из всех возможных вариантов. Кэти прижимается ближе, обвивая руками шею. Даже не дергаясь от движения длинных пальцев по своему бедру, наоборот, испытывая от этого еще большее желание быть ближе.

Не удается скрыть разочарованный вздох, когда поцелуй прекращается, глаза парня такие темные, взгляд словно расфокусирован, связано ли это… Он снова говорит об этом, о провокации, хотя ничего подобного в мыслях и не было. Эйфория от поцелуя не позволяет мыслить быстро, приходится взять паузу, за которую можно попробовать хоть немного выровнять дыхание. — Что я сделала неправильно? — шепчет, потому что Майлз и так услышит каждое слово. — Думала, что школьная форма — самое непривлекательное, что может быть, — ведь так говорили практически все знакомые ей мальчишки, когда сетовали на слишком длинные юбки девчонок, дурацкие блузки, в общем полную невозможность любоваться прелестями девичьей фигуры.

Рука сжимается на бедре сильнее, словно парень показывает свою власть над ней, точнее, то, что она — его. Странное ощущение вызывает эта мысль, но, Кэти понимает, что это нормально и у обычных пар такое в порядке вещей. Они, конечно, пара необычная, но должно же у них быть что-то нормальное. Сдержать тревогу, зарождающуюся внутри у нее, получается плохо, быстрым, неуместно резким жестом заправляет прядь волос за ухо и понимает взгляд на слизеринца. — Я тебя расстроила? Чем? Скажи, я правда не понимаю, — так глупо задавать такой вопрос, когда сидишь на чужих коленях, со сбитым дыханием, расширенными зрачками, одним дыханием на двоих и ладонью на собственном бедре. Правильно было бы отстраниться, слезть, отойти и соблюдать дистанцию, так разговаривать гораздо проще, мысли не путаются от чужого дыхания на своей коже. Только где взять силы на этот шаг? У Кэти их нет, она не хочет отстраняться и терять драгоценные минуты на выяснение отношений.

+1

8

- Глупышка, - картинно хмурится Блетчли, - мне достаточно закрыть глаза, чтобы представить тебя без всей этой школьной мишуры, как же ты до сих пор не можешь понять, что желаннее тебя для меня никого нет.
Но, кажется, поздно, она уже не слышит, взгляд встревожен, губы подрагивают, она принимается частить словами, будто боится не успеть что-то высказать, словно мысли летят вперед слов, а она лишь обессиленно пытается их догнать. Шумно выдохнув, но не спеша закатывать глаза, Майлз опускает голову и утыкается макушкой в девичью грудь, будто бы подставляя шею палачу, признавая свою вину в данном приступе стресса у Белл.
- Все хорошо, все хорошо, - спешит он шепотом прервать ее, пока вторая его рука ловко щелкает по верхним пуговицам рубашки, те расстегиваются без особых проблем, и вот уже мягкие губы парня запечатывают первый поцелуй на нежном ажуре, манящим каким-то невероятным, таким ее, запахом. Рука же все это время покоившаяся под форменной юбкой, поднимается еще выше, и прохладные пальцы скользят под тонкую кромку белья. Майлзу кажется, что еще один неудачный вдох, и его сердце попросту вылетит из груди и больше никогда не вернется. Он спешит запечатать губы Кэти новым поцелуем, более резким, ибо контролировать себя становится все сложнее. Он, кажется, даже чуть прикусывает ее, шумно с рыком выдыхает, резко поднимается, поднимая и гриффиндорку, но лишь для того, чтобы поставить ее на ноги и прижать к пыльной стене заброшенного класса, делившую собой два больших окна.
Возиться с пуговицами больше нет никакой возможности, поэтому сначала, скользя губами по изящной девичьей шее, Блетчли тащит из-под пояса брюк собственную рубашку, чтоб стремительно стащить ее через голову, оставаясь по пояс обнаженным, а еще через миг он поступает так же и рубашкой Кэти. В голове у него даже не щелкает дежа вю, что в каком-то подобном положении они уже были. Кровь стучит в висках, не дает логично размышлять, оглушает, заставляет забыть напрочь о том, как она смущалась. Сейчас он лишь слышит ее горячее дыхание, чувствует, как порывисто вздымается ее грудь, видит, как послушно она поднимает руки, когда ткань ее рубашки ползет вверх.
Майлз перехватывает ее запястья, прижимая их к стене у девушки прямо над головой, поймана, вся его. Такая настоящая, со всеми своими страхами и сомнениями, она все равно здесь. Но уже через мгновение он выпускает ее из своей мертвой хватки, где-то на фоне пролетает мысль о том, что ему нужно чувствовать от нее ответный порыв, иначе это все будет слишком похоже на насилие, а Кэти Белл мало похожа на девушек, которых хочется брать силой, чтоб доказывать им собственное превосходство.
Срабатывает. Ее прохладные пальцы касаются его разгоряченной кожи, и в каждом месте, где она скользит по нему руками, разгораются пожары, требующие быть еще ближе. Быстрее, сильнее, чтоб между ними не осталось даже тонкой щели для воздуха, слиться похлеще сиамских близнецов.
Кэти следует за каждым его движением, периодически приподнимаясь на носочки, чтоб быть чуть выше, и от этого движения ягодицы ее напрягаются до предела. И вот уже шумные поцелуи двоих влюбленных поглощают звук разъезжающейся молнии на юбке. Никаких усилий не требуется, Майлз лишь оглаживает округлые бедра своей девушки, клетчатая ткань самостоятельно ползет на пол. Инстинктивно Блетчли подхватывает Белл под колено, вынуждая девушку забросить одну свою ногу ему на бедро, и вот стон срывается и с его губ, того, кто всегда умел держать свои эмоции под контролем. Но сейчас слизеринец чувствует себя так, словно с него заживо содрали кожу, и вот он стоит под проливным дождем, смешанным с полуденным палящим солнцем, один сплошной оголенный нерв.
Но даже в этот, практически животный миг, повисший между ними двумя, Майлз не был бы собой, если бы не убедился окончательно в том, что сигнал их тел был расшифрован и принят верно. Он накрывает своей ладонью пылающую щеку Кэти, вынуждая ту поднять голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Взгляд у нее откровенно затуманен, губы воспалены от его агрессивных поцелуев. Блетчли ловит себя на мысли о том, что еще никогда не видел ее прекраснее, чем сейчас. Девушка инстинкивно подается ему навстречу. Удивительная штука - природа. Неискушенная Кэти Белл, смущавшаяся раньше одного его взгляда, сейчас, ведомая только инстинктом, ловит каждое его движение, и вот пальцы его руки уже спускаются под последний оплот девичества. Девушка вздрагивает, зрачки ее расширяются. Но он не может воспользоваться ее слабостью. И дело здесь совсем не в том, что не пульсирует в его венах желание, а в том, что Майлз хочет получить Кэти целиком, и с эмоциями и с головой, чтоб это было ее осознанное решение.
- Кэти, Кэти, посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты была моей. Без остатка. Понимаешь?

+1

9

— Ничего не глупышка, — лениво огрызается Кэти на безобидное обзывательство Майлза. Она таким талантом не обладала. Если быть до конца честной, то не особо даже думала о том, как выглядит ее парень без одежды, просто потому что… потому что того дозволенного хватало, а что-то большее казалось чем-то запретным, хотя прекрасно понимала, особенно после сочельника, что парень готов и хочет быть так близко, насколько это возможно. Белл эта мысль пугала, она не особо видела парней без рубашек, одно это внушало ей тревогу.

Но все хорошо, он сам говорит об этом, уложив голову ей на грудь, вызывая мурашки на коже своим горячим дыханием. Даже через ткань форменной рубашки она чувствовала все слишком остро. Всего несколько пуговиц расстегнуто, но уже это позволяет ему зацепить тонкую ткань белья. С губ срывается сдавленный, порывистый выдох. — Майлз, — шепчет, закрыв глаза и запрокинув голову, словно давая ему больше доступа. Чем тот и пользуется, забираясь прохладными пальцами под ткань. Кэти задыхается снова и поцелуй, которым впиваются в ее губы, поглощает тихий, такой робкий полустон.

Ощущений слишком много, она теряется между руками, блуждающими по телу и поцелуем. Он был требовательный, нетерпеливый, какой-то отчаянный. Блетчли кусает ее и поднимается с места. Голова кружится от таких изменений положения в пространстве, опора в виде стены спасает, но не от тихого стона, когда по чувствительной шее спускаются дорожкой поцелуев. Когда удается открыть глаза, парень уже стоит перед ней без рубашки, дышит тяжело, громко, особенно в тишине пустого класса, смотрит на нее так странно, никогда прежде не видела такого. То, что ее рубашка так же отправилась куда-то за ненадобностью поняла только когда коснулась лопатками холодного камня стены. Руки зафиксированы над головой, что заставляет заволноваться, но через пару секунд она свободна. Опускает руки, старясь сфокусировать взгляд на своем парне. Белл впервые видит его таким. Они стоят так какое-то время, просто смотрят друг на друга, на то, как тяжело вздымается грудная клетка, как обоим не хватает воздуха. Робко, даже нерешительно, поднимает ладонь, касаясь чужой кожи, которая раньше была скрыта от глаз. Ведет медленно вверх, от пупка до самой груди. Кончики пальцев покалывает, словно тело самостоятельно вырабатывает электрический ток. Шаг вперед — еще ближе к нему и губы касаются солнечного сплетения, дорожка поцелуев ведет к шее, приходится подниматься на носочки, чтобы дотянуться. Майлз держит крепко, сжимая талию, поглаживая бедра, добавляя еще больше ярких вспышек перед глазами. — Поцелуй, — звучит жалобно, но к дракклу это все.

Кэти жарко, но не так, как обычно бывает, стоит посидеть в теплом свитере под палящими лучами солнца. Она словно горит изнутри. Этот всепоглощающий жар словно пьянит, похлеще самого крепкого алкоголя, делает ноги ватными и требует чего-то большего. В голове нет ни единой мысли, только чувства, только желание прикосновений и ласки, которую они дарят друг другу.  Слишком ловкие и умелые пальцы Блетчли так легко расправляются с молнией на юбке и теперь между ними ее меньше преград. Белл прогибается в пояснице, чтобы быть ближе, чтобы тот жар внизу живота, настойчиво требующий новых прикосновений, более откровенных, жарких, хоть немного стих, дал возможность перевести дыхание. Но она снова издает удивленный полустон, стоит ноге оказаться на бедре парня.

Обычно они делают один небольшой шаг за раз, потому что гриффиндорка слишком неопытна, пуглива во всем, то касается чувств и отношений (если это не дружба). Сегодня же вместо одного они сделали, как минимум, десяток, больших и, вроде как, уверенных. Кэти плавится от поцелуев, задыхается от удовольствия и абсолютно точно не в состоянии включить голову, действует инстинктивно, идет за тем, кому доверяет, кто знает, что делает.

«— Знает, что делает…» — мысль эхом раздается в голове, заставляя наконец-то открыть глаза и быстро заморгать. Сфокусироваться сложно, как и понять то, что происходит. Слышит собственное дыхание, которое слишком возбужденное, слишком откровенное. Чувствует ладонь там, где ее быть не должно, понимает, что вся горит, подрагивает, так же, как и Майлз. Слова, что он произносит, слышно плохо, но догадаться не сложно, она чувствует это сама, не то, чтобы парень что-то скрывал.

— Стой, — она хотела сказать это резко, уверенно, но получилось жалобно, просяще, — я не могу, Майлз, не могу, — извивается в его руках, высвобождая ногу, тут же опуская ее на пол. Но он не отпускает, словно не верит, что это происходит, словно думает — это шутка. Кэти паникует, ее разрывает на части от сомнений: желания спрятаться и сгореть со стыда и желания остаться в крепких руках Блетчли. «— И чем ты сможешь его порадовать?» — ехидничает мерзкий голос. Он прав, абсолютно. Он знает чего хочет, значит есть ожидания, она не оправдает их, ведь боится до трясущихся рук подобной близости, что испортит момент, который должен остаться в памяти, как говорил на Рождество сам слизеринец.

— Я не могу, не хочу, — выскальзывает из рук, оказываясь у окна, прикрываясь руками. Ей так стыдно сейчас за себя, за то, как выглядит, за то, что не может быть той, которая нужна ему. — Это слишком, я просто не выдержу, — голос дрожит, но не от слез, плакать нет никакого желания, это все эмоции, последствия их, почти полной, близости, но она серьезна. Он сам говорил, что это должно быть осознанное решение, что она должна быть с тем, кого любит. При всей привязанности к Майлзу, она может сказать, что дорожит им, что увлечена, что он ей чертовски нравится, возможно это влюбленность, но не любовь.

+1

10

Ее первое робкое “стой” Майлз воспринимает с мягкой улыбкой. Это естественно, что ей немного страшно, и все это так быстро, ей куда как проще было бы двигаться чуть медленнее, но сегодня Блетчли потерял вожжи собственного желания. Это было, конечно, неправильно, но так логично, как и все, что происходит между двумя любящими людьми. Парень замирает, хочет привлечь девушку к себе чуть нежнее, чтобы она перестала нервничать, но уже в следующее мгновение понимает, все совсем не так, как ему это показалось.
Она не вырывается, но стремительно выползает из крепкой хватки Майлза, вызывая на лице его еще большее удивление. Сначала недоумение почти детское, как у ребенка, которого лишают только что подаренного воздушного шара. Теперь, видимо, его очередь не понимать, что же такого он сделал не так. Может, лишканул и сделал больно? Вроде бы нет, не успел. Ей было слишком неудобно? Тоже вряд ли, он ведь ощущал, как она поддается в его руках, чувствовал губами бьющуюся жилку на ее шее. Такое не сымитировать. У нее, наверняка, должно быть какое-то логичное объяснение.
Майлз растерян, ловит тревожно девичий взгляд. От былого возбуждения не осталось и следа, его полностью смыло волнение. “Говори же”, хочется закричать ему, пока он смотрит, как неловко Белл пытается прикрыть свою символическую наготу руками, будто секунду назад это совсем не она горела с ним одним огнем. Лучше бы не говорила. В первые, кажется, между ними, Кэти Белл не брала на себя вину. Она заговорила о том, чего хочет. А если быть более точным, о том, чего не хочет.
- Врешь, - опешил ровно на секунду Майлз. Это какой искусной должна была быть ложь, чтобы заставить его поверить во взаимность. Или он сам это придумал в голове, а она просто подыгрывала, пока ей было удобно и приятно, а когда дошло до того, что было обещано другому...Выпрямившись, как железнодорожная шпала, Блетчли закрывает лицо руками и трет глаза ладонями, будто это поможет ему вытереть только что случившееся. Он озлобленно сжимает челюсти, от чего желваки по его щекам ходят так явно, кажется, сейчас скрип раздастся оглушающий. Парень делает два шага по направлению к девушке, но не с целью коснуться. Он только лишь поднимает с пола ее одежду, сорванную минуту назад. Почти Рождество, только тогда он ее пожалел, понимая, что еще не время, быть может, а сейчас обнаружилось, что это он не тот. Юбка и рубашка брошены на подоконник.
- Прикройся, - бросает Блетчли сквозь зубы, а следом наклоняется за своей рубашкой. На манжетах серые следы пыли. В этом классе слишком долго никого не было. Демонстративно встряхивая белоснежную ткань, Майлз надевает рубашку, но застегивать ее не спешит. Он усаживается на край ближайшей брошенной парты и, прежде чем привычно скрестить руки на груди, подносит пальцы к своему носу.
Так вот как она пахнет. Это тоже не подделать. Как должно быть сейчас ей дискомфортно от того возбуждения, какое он смог разбудить в ней. Вот только тот заботливый и нежный парень, в которого Блечли превращался в одночасье рядом с Белл, оказался погребенным под обвалом не_любви. Слизеринец ждет, пока Кэти поднимет на него свой взгляд. Сколько же в нем намешано всего, не разобраться самостоятельно, но встретившись с ней глазами, он демонстративно облизывает кончики пальцев и злобно оскаливается.
- Не хочешь. - Он вторит ее словам, катая их на языке, чувствуя, как болезненно они отзываются где-то в сердце. - Выходит, что на рождество мне не показалось. Ты никогда не любила меня, Белл, да? И слезы твои крокодильи то ли от чувства вины, то ли…
Майлз замолкает, он подходит к накрытому подоконнику, осознавая, что ничего крепкого на их имровизированном столе нет, и тогда в порыве какой-то внезапно обуявшей его ярости, сметает все, что так старательно и красиво расставлял, громыхает посуда, бьется стекло, осколками разлетаясь по полу.
- То ли потому, что мечтала, как на моем месте будет кто-то другой.
Эта фраза звучит абсолютно бесцветно. Он не спрашивает будто, а просто констатирует факт. В два шага Майлз подлетает к успевшей впопыхах накинуть свою одежду Кэти, хватает ее за плечи крепко, наверняка, больно, но взгляд его с чертовщиной на дне, от закипающего внутри него гнева, прожигает ее насквозь.
- Говори мне правду. Из-за кого ты рыдала, как дура последняя на Святочном балу? С ним ты хотела бы сейчас зажиматься по темным углам? Кто он? Я имею право знать, кому так бездарно проигрываю.
Бьется в венах яд злости, будто теперь каждое прикосновение к ней травит его. Блетчли отталкивает девушку от себя, принимается мерять шагами комнату.
- За что, - срывается с его губ против его собственной воли.

+1

11

До взрыва остались считанные секунды. Кэти прекрасно понимает то, ведь в Рождественскую ночь они проходили что-то похожее, только не успели зайти так далеко. Прошло так мало времени и им снова приходится возвращаться к этому разговору, который станет ключевым в этой истории. Она не обладает даром к прорицаниям, но прекрасно знает это.  Закрывает глаза и сжимает кулаки, чтобы подавить в себе желание спрятаться, сбежать прямо в таком виде, чтобы не видеть осуждения и разочарования.

Конечно, Белл станет для Блетчли разочарованием, ровно через три, два, один. «— Врешь», — резко срывается с припухших губ и по телу пробегают мурашки, но не те, что вызывают трепет и заставляют выгибаться на встречу прикосновениям, а липкого страха. Тело все еще подрагивает от нового чувства, того самого, которое так напугало девушку, ведь так сложно контролировать себя, когда ты превращаешься в одно большое желание.

— Не вру, — уверенно, на выдохе. Она это знает, он тоже, просто почему-то не хочет верить. Поджимает губы, пока Майлз, кардинально изменивший свою линию поведения не бросает ее форму на подоконник. Щеки вспыхивают от стыда. Она чувствует себя маленькой и абсолютно беззащитной, выдержать его уверенный и злой взгляд выше сил, поэтому отворачивается к импровизированному столу, отряхивает одежду от пыли и быстро одевается, сразу чувствуя себя немного увереннее, зачем-то подхватывает и мантию, накидывая на плечи и кутаясь в темную ткань, как будто она поможет заставить Блетчли забыть то, что он видел, чего касался так откровенно.

Дышать тяжело, как и подобрать слова. Просто смотрит за ним, как он подносит пальцы к носу, как медленно, издевательски отправляет их в рот с этой ехидной улыбкой, которую обычно дарят недругам. Хочется провалиться сквозь землю, прямо на дно Черного озера в объятия того самого ужасного кальмара, которым их пугают с первого курса. Но так просто никогда не бывает, она же — Кэти Белл, человек, которому редко везет, а когда все может быть хорошо, она самостоятельно рушит то хрупкое счастье. Этот случай отличается. Она не готова и делать то, чего не хочешь ради дорогого человека? Тот кто любит — поймет, не будет давить, заставлять чувствовать вину за то, что ты неправильный.

Отчасти она понимает эмоции Майлза, но не пойдет на попятную. Решение принято и, если он не готов его принять, то…может он и не любит ее, как говорил, возможно это просто желание обладать, как редкой игрушкой в коллекции. Хмыкает от того, что позволила себе такое сравнение. Белл прекрасно понимает, что не отличается красотой или чем-то еще, она не особенная, обычная шустикурсница, на которую не стоит тратить время. — Я не говорила, что люблю тебя, — голос дрожит, ведь таким она его не видела, он непредсказуем и это пугает. — И плакала я тогда, потому что не оправдываю твоих ожиданий, — сама удивляется, как удается держать себя в руках, не разрыдаться, а говорить то, что будет больно слышать, но это необходимо. Она не может врать ему, не может больше бегать и прятаться, как бы ни были прекрасны их совместные вечера, как бы очаровательно он ни старался совладать с Древними рунами под ее началом.

Блетчли проходит мимо, задевая ее плечом и Белл не успевает отойти на достаточное расстояние, когда в приступе злости он скидывает с подоконника все, что там было. Летят тарталетки, тот самый крабовый пирог, бокалы, в которых еще недавно был теплый, пряный глинтвейн, со звоном разлетаются на множество осколков, один из которых отлетает и мажет по ноге. Кэти чувствует жжение, как ткань форменных гольф намокает, приобретая действительно алый оттенок, но не хочет обращать внимание, терпимо, только прикрывает полами мантии, на всякий случай.

— Как тебе в голову приходит такой бред? — приподнимает руки и сжимает кулаки, чтобы замолчать, не наговорить лишнего, хотя хочется, — Или это твой метод? — тот жар, что сводил с ума совсем недавно теперь питает совсем другую эмоцию. Обидно, что такая идиотская идея пришла в эту слизеринскую голову. Насколько он готов к проявлению подлости, что думает так, а может быть она как аз стала для него заменой, королевы Селины. Нет, невозможно, он не смог бы так сыграть, не стал бы тратить время на какую-то гриффиндорку. Но тогда почему? Теперь вряд ли удастся узнать ответ на этот вопрос.

Блетчли в два шага преодолевает расстояние между ними и очень тяжело не смотреть на его обнаженную грудь, ведь даже не удосужился застегнуть рубашку. Тут он снова помогает ей, сжимает плечи так сильно, что едва удается подавить желание вскрикнуть. Белл вздрагивает, отклоняется, стараясь максимально отстраниться, но не отводит взгляда.

— Из-за того, кто разбил мне сердце, правда ты сейчас скажешь, что у меня его нет, — голос звучит бесцветно, простой вопрос заставил вернуться ее в личный кошмар годичной давности. Ей было тяжело, но как-то получилось склеить себя и найти силы жить дальше, — Нет, с ним не хотела бы, — это правда, она ведь закрыла эту главу своей жизни, они с Джорджем дружат, общаются точно так же, как до ее дурацкого признания, может даже лучше. Этого достаточно. — Иногда, прошлое должно оставаться в прошлом, — называть имя не собирается, это ничего не меняет, — отпусти, мне больно.

Он наматывает круги по комнате, Кэти отходит ко второму окну, что в углу и утыкается лбом в холодное, мутное стекло. Не мешало бы успокоиться, сбавить градус. Они ведь взрослые, смогут во всем разобраться. При всем происходящем, терять Майлза не хотелось, потому что ей нравились не только его поцелуи, он ей нравился просто так, какой есть, без каких-либо причин и условий. Было ли это проблемой? Наверняка.

— Ты правда мне нравишься, я пытаюсь быть нормальной, как все, но… — вздыхает, устремляя взгляд на кромки деревьев запретного леса, — получается плохо, сам видишь, — это не попытка вызвать жалость, лишь констатация факта. Встречаться с парнями для нее все еще непривычно, в их случае, это сразу тайные отношения, которые вытягивают столько сил на хранение тайны, игры на публике, просто не справилась, не потянула, хотя почему-то тогда, на Астрономической башне решила дать им шанс. Глупая.

От осознания происходящего внутри разрастается дыра. Знала же, что все испортит, знала, что Майлзу будет мало, но верила, надеялась, что все у них получится. Но о высоких чувствах говорить не приходится. Сомневается, что и Блетчли будет печалиться по ней, ведь она просто игрушка, объект вожделения, найдет новый, едва ли для него это проблема. Даже на их курсе столько красивых, женственных и более общительных. Прикрыв глаза только горько вздыхает. Поздно сожалеть, поздно думать о том, что можно было бы исправить. Ответ прост: ни-че-го.

+1

12

Он чувствует запах железа. Едва ощутимый, но явственный. Кажется, что этот запах сейчас единственное, что привлекает его внимание. Будто все его сознание сейчас укутано в плотный мешок, через который не могут пробиться звуки внешнего мира. Он ловит каждое слово Кэти жадно, ни одно из них ему не нравится, ведь она рисует его портрет черным. Не обвиняет открыто, но явственно намекает, что он сам виноват. Этот трюк он использовал довольно часто. Я не обманывал, мам, просто не говорил правду.
Снова и снова в памяти парня всплывают самые любимые прикосновения, когда Белл, укутанная в его объятия, осторожно поднимала голову и кончиками губ касалась линии его подбородка. Он предугадывал это движение ровно за миг, закрывал глаза довольно, даром, что не урчал, как большой кот, и все ему тогда казалось таким логичным, а сейчас по словам все той же Белл, из-за его неуемных желаний, невозможности или нежелании удержать себя в штанах, она снова чувствует себя неполноценной, как она там любит говорить, “пытается быть нормальной”, бред какой. Он отказывается видеть картину с этого ракурса. Да, ему понятно ее желание отдаться впервые любимому, и ему явно дали понять, что это не он. Обидно? Просто невероятно. Хочется крушить все вокруг, орать в пустоту. Где-то у слезных протоков становится горячо до боли. Блетчли задирает голову, шумно вдыхая и зажимая кончиками пальцев переносицу. И тут снова до него доносится этот беспокойный запах.
Потемневшие, почти зеленые, от злости и обиды глаза принимаются искать источник запаха. Его ладони целы.  Но снова и снова центр его внимания смещается к девушке. Изгиб спины, бедра, колени. Все то, что еще минуты назад билось в его руках подобно бабочке, а теперь казалось таким далеким, что не дотянуться ни за что. Взгляд спускается ниже. Инстинкт сработал как надо. Блетчли видит разошедшееся алое пятно. Рана, судя по всему, небольшая, но глубокая.
Через миг он бесшумно возникает у Белл за спиной, резко разворачивает ее так, что девушка вряд ли успевает испугаться, усаживает ее задницей на подоконник, а сам садится на корточки перед ней. Его пальцы осторожно тянут плотную ткань гольфа вниз. Так и есть. Из тонкого пореза сочится алая кровь, она чарует. Но не сама по себе, а больше потому, кому принадлежит.
Как зачарованный, Майлз протягивает руку и нажимает на края раны, вызывая сдавленный вздох Кэти. Запах становится сильнее, околдовывает, манит. Где сейчас волшебная палочка? Не найти, наверное. Подаваясь вперед, слизеринец касается губами пореза, пока его руки ловко отрывают белоснежный манжет с его рубашки, а после и второй.
- Ты врешь, - повторяет он тихо. - Не мне. Себе, Белл. - Отстраняясь и поджимая губы, на которых осталась ее кровь, Блетчли плотно заматывает ногу девушки сначала одним манжетом, потом вторым. - Ты хотела всего того, что здесь происходило. Твое тело не обманывало, ты это чувствуешь до сих пор. Придумала себе в голове образ какого-то идеального человека, должного быть рядом с тобой, а он не захотел. Я понимаю, - его ловкие руки натягивают гольф обратно, вместе с тем, Майлз начинает подниматься, но, замерев в последний момент, запечатывает на коленке Кэти кровавый поцелуй. - Не принимаю. Но ты должна понимать. - Губы парня кривит злая и вместе с тем горькая усмешка, - слизеринская гордость слишком ранимая.
Он опускает взгляд на рукава своей рубашки. Увиденное вызывает в нем некоторое отвращение. Более всего Блетчли ненавидит неопрятность. Всегда с иголочки, сейчас он сам себе противен со всех сторон. Молча, парень закатывает рукава до локтей. Так вроде бы чуть получше. Снова, как в детстве. Пока не вижу - этого нет.
Но смотреть на Белл хочется снова и снова. Только не хочется касаться, будто теперь каждое прикосновение будет приносить только боль. Не резкую, а тянущую, словно лезвием вдоль вены. Сначала холодок, потом тепло. Но тепло смертельное. Она для него теперь яд. Символ его собственной слабости, которой он решил отдаться и получил удар наотмашь.
- Лучше бы, наверное, все оставалось бы, как было до того клятого святочного бала. Я любил бы тебя так, как любят божество на пьедестале. Порой, в минуты особой тоски, я представлял бы, что могло бы быть, окажись мы вместе, а после утешался невозможностью этого. А ты показала мне, как это могло быть, поигралась и решила посмеяться. Даже не думай сейчас открывать рот.
Тон его голоса тихий, но злой просто до остроты.
- Я не хочу слышать ничего о твоем несовершенстве, о том, что ты ничего не можешь мне дать. Воистину, Белл, в эти твои игры я больше не играю.
Тыльной стороной ладони Майлз отирает губы, видя на коже алую полосу. Не ту кровь он рассчитывал увидеть сегодня, да? Да.
- Я найду его все равно. - Они встречаются глазами, и в глазах Кэти парень замечает легкое недоумение. - Я найду того, кто не пустил меня в твое сердце, Белл, ибо, видимо, прочно занял там место. - Голос становится выше, - Убью. - Блетчли ударяет кулаком в стену, шипя от боли, и перехватывает запястье пальцами другой руки. - Траурная вуаль будет тебе очень к лицу.

Я не могу представить тебя со всей твоей сложностью, твоей безупречностью, твоим несовершенством.(с)

+1

13

Закрывает глаза, стараясь не прислушиваться к звукам в классе. Нужно абстрагироваться, собраться, выровнять дыхание и выбросить из головы эти картинки, что так навязчиво мелькают перед глазами. Его горячее дыхание, опаляющие чувствительную кожу, поцелуи, что лишали ее силы воли, заставляли дрожать в умелых руках, трепетать от ожидания, ее тихий стон удовольствия, стоило ему прикусить тонкую кожу на шее. Нет, это наваждение не хочет сдаваться, словно толкая ее обратно в объятия слизеринца, но уже поздно, ничего не будет, этот мост уже подожжен и совсем скоро от него не останется и следа.

Царапина жжет довольно сильно, заставляя оставаться в этой реальности, не улететь в сладкий мир грез, где все просто, понятно и они счастливы, вместе. Дурацкие мечты, которым не суждено сбыться. Какими дураками надо было быть, чтобы вообще поверить во что-то подобное. — Я не трофей, — тихо говорит Кэти, внимательно всматриваясь в узор разводов на стекле. Слова комом встали в горле, обида жаждет накричать на него. Обвинить в том, что все это время он просто хотел получить ее, как приз, победить в каком-то непонятном соревновании, наплевав на чувства своей, уже бывшей, девушки.

Охает, когда Майлз бесцеремонно усаживает на подоконник и опускается перед ней на колени. Кэти сковывает страх. Вдруг он решил получить то, что считает своим. Дыхание сбивается, руки начинают трястись, не перестают и после того, как становится понятно — его интересует ран, полученная ей случайно. Едва ли он чувствует вину за то, но тот взгляд, которым он разглядывает кровь, не скрывает безумия, что плещется на дне зрачка. Давит на рану, заставляя вздрогнуть еще раз, а потом делает что-то совсем странное, касается губами, словно это нормально. Кэти нервничает, но не знает, что делать, боится спровоцировать, поэтому просто замирает, широко распахнутыми глазами наблюдает за действиями слизеринца.

Зачем он говорит все это? Было ли ей хорошо? Определенно да, хотела бы она продолжить? Тело отзывается на эту мысль, жаром внизу живота, который все еще не давал покоя. Но только голова говорит о том, что нет, она не готова. Может быть нужно реже думать, а хотя бы иногда идти на поводу у своих желаний? — Это все меня пугает, терять голову от прикосновений и поцелуев, это… — замолкает, стараясь подобрать нужное слово, — я не знала, что так бывает, — поджимает губы. Даже сейчас она говорит с ним открыто и честно, прекрасно понимая, что дает ему пару тройку козырей, которые тот, если захочет, сможет в любой удобный момент использовать против нее. — Я не врала тогда на Астрономической башне, когда говорила, что подобное со мной впервые, — это было как будто в другой жизни, хотя на самом деле прошла пара месяцев. Она не может так быстро нагнать то, что многие практикуют годами. Только Майлз не понимает, не хочет понимать.

— А то что? — вызова в голосе нет, но действительно интересно, что может сделать Блетчли, если она сейчас возразит? Ударит? Нет, на него не похоже. Смерит недовольным, презрительным взглядом? Это можно пережить. Белл отчего-то надеется, что сможет достучаться до него, пробиться через эту стену, которую парень моментально воздвиг между ними. — Получается, что это ты придумал себе идеальный образ, который на деле оказался лишь жалкой копией, так? — опускает голову, упираясь взглядом в след губ на своем колене. Прощальный кровавый поцелуй, слишком зловеще.

— Я не понимаю, — качает головой, поднимая глаза. Что-то в его речи не сходится. — Причем тут бал? — это было год назад, они просто станцевали танец и все, — ты был там со своей девушкой, не надо винить меня в том, что тогда я думала не о тебе, это не справедливо, — ведь так и есть. За все их отношения, Кэти ни разу не спрашивала об отношениях. Которые были у Майлза до нее, это его дело, если бы захотел, рассказал сам, тут гриффиндорка умудрялась проявлять чудеса тактичности.

Так обидно. Интересная получается логика, теперь любовь мерят желанием отдаться, а не искренностью, заботой и чем-то таким теплым, нежным, невесомым и невидимым, но почти осязаемым. Возможно, она и правд просто живет в мире своих розовых девчачьих фантазий, но разве любовь, отношения, не подразумевают компромиссы? В голове снов раздается ее стон, которым она отреагировала на откровенный поцелуй. Судорожно выдыхает и прячет лицо в ладонях. Почему подруги, бегающие на свидания, никогда не говорят о таком? Как потом не чувствовать себя ущербной и неполноценной? Конечно, Блетчли непонятны эти чувства, ведь он всегда во всем идеален, хочет таким казаться, просто прячет свои сомнения под маской безразличия и надменности. У всех есть свои демоны. Она, такая, как есть, ему не нужна — очевидно.

Рассчитывала ли она на другой исход? Да, старалась верить, что все перерастет в то самое светлое и крепкое чувство, что когда-нибудь они перестанут прятаться и смогут стать обычной парой, которой нет дела до косых взглядов. Но мечты разбивались на миллионы осколков, раня ее не снаружи, а внутри. Это гораздо больнее.

Блетчли говорит страшные вещи, даже заставляет встрепенуться, выпрямиться и посмотреть на него. Нет, он не убийца, едва ли отказ девушки от интимной близости толкнет его на подобное, в нем говорит обида, разочарование, ведь он рассчитывал на другой исход. — Надеюсь, что ты никогда меня в ней не увидишь, — все, что моет ответить на эту речь. Он не посмеет, даже если узнает, кто был тем самым парнем, что отверг чувства пятнадцатилетки Белл, да и повода у него не будет. С Уизли она ходит рука об руку с первого курса, какие могут быть подозрения. Ей удавалось так долго хранить свои чувства ото всех, сейчас даже прятать нечего, между ней и рыжим другом ничего нет и не будет.

+1

14

- Талант у вас, конечно, девушек, выворачивать все с ног на голову. Но я не понимаю, Кэти, - девичье имя слетает с его губ с нотой какой-то невероятной нежности при всех слагаемых. Он редко называл ее так. Привычнее было по фамилии или же уже прижившееся между ними “кошка-Кэт”, будто пытался до последнего отгородиться и не признавать всю ту нежность и чувство, которое она разбудила в нем, которому он позволил прорасти. И только сейчас это “Кэти” звучит будто последний серебряный колокольчик теряет свой язык.
Он сначала слышит ее тихий голос. Мол, вряд ли он увидит ее в трауре. Но это, кажется, последнее, на чем он может сосредоточиться, потому что в следующее мгновение его запястье прошивает адская боль. Сначала Майлз даже не понял, что произошло, но с диким утробным рыком он падает на колени, перехватывая пальцами запястье правой руки, той самой, которая минуту назад встретилась со стеной. Он физически чувствует, как кисть руки начинает опухать и пульсировать, будто именно в этом запястном канале сейчас кровоточит его сердце. Сцепив зубы, Блетчли принимается покачиваться из стороны в сторону, будто хочет убаюкать боль.
Получается плохо. На высоком лбу у самой линии роста волос выступает тонкая цепочка бисерин из пота. Их бы смахнуть сейчас, но кажется, что выпусти он руку, ту моментально прошьет новый приступ острой боли.
Ему было, наверное, от силы лет восемь, когда он впервые остался дома один. Мать привычно отбыла в Лондон, куда, вероятно, с маленьким ребенком было не с руки, отец…где был отец, Блетчли не знал, но это не помешало ему забраться в отцовскую библиотеку, куда обычно ему заходить было нельзя. Но ведь когда нельзя, то обычно хочется еще сильнее. Тем более, что там хранились удивительные художественные альманахи, каждая иллюстрация в которых была переложена шуршащей белоснежной калькой, что добавляло изображением какого-то натурального волшебства самого их существования.
Высокие массивные шкафы мореного дерева, через один закрытые стеклянными дверками. Их трогать не было вообще никакого смысла. Дверцы были запечатаны папиными заклятиями. В этой библиотеке не было ни одной навесной лампы, но вдоволь хватало их по стенам и на широком столе, за которым и сиживал старший Блетчли, преимущественно разбиравший свою почту, которую не должно было видеть его жене. Книг отец не брал в руки уже давно, а вот Майлза сюда манило, как манит мелодия крысолова всех детей из Гаммельна. Он сел поближе к задрапированному окну, отогнул край тяжелой шторы, впуская узкую полоску дневного света и ухватил толстенный справочник о волшебных тварях Северной Америки. В какой-то момент мальчишка увлекся слишком сильно, что не услышал тяжелых отцовских шагов по коридору, а когда понял, что в комнату заходят, успел только задернуть штору, да спрятаться за шкафом. Он надеялся, что отец быстро закончит свои дела, не вспомнит о сыне и уйдет, тогда Майлз бы, крадучись, выбрался из библиотеки. Но отец был не один. Из темноты своего угла ему не было видно, но зато было хорошо слышен женский смех и тяжелое мужское дыхание. Женщина определенно не была его матерью, но сообразить что к чему Майлз не успел, комната наполнилась стонами и каким-то отвратительным сладким запахом, незнакомым мальчишке. В какой-то момент женщина отчаянно вскрикнула, и Майлз от неожиданности тоже закричал. Это было большой ошибкой. Отец с перекошенным лицом бросился на звук, вынуждая сына ползком лавировать между шкафами, и в какой-то момент взрослый волшебник, ослепленный собственным гневом, врезается в один из шкафов, тот опасно накреняется и ударяется о рядом стоящий. Эффект домино не закончился красивой аркой. Крайний невысокий шкаф со стеклянными дверцами падает прямиком перед Майлзом, и разбитые осколки режут запястье правой руки, которой он умудрился закрыть лицо. Порезанное сухожилие горело огнем, но подлетевший отец, казалось, не видел сочащейся крови, он тряхнул своего сына, как дохлого щенка и отшвырнул от себя в сторону. И вот тогда порезанная рука издала характерный хруст, а Майлз - протяжный вопль.
Этой вой звучал в нем и сейчас, отражался от ребер, уходил вдоль позвоночника и горел где-то на самых краешках нервных окончаний. Он старался не смотреть на Кэти, лицо которой исказилось испугом и какой-то почти физической болью.
Прижимая очевидно вновь сломанную руку к груди, Блетчли набирается сил, чтобы подползти к тому самому куску стены, куда еще несколько минут назад прижимал в порыве страсти рыжеволосую гриффиндорку, и облокачивается спиной на холодную кладку. По телу проходят волной мурашки, вызывающие новый приступ боли и вынуждая Майлза стиснуть зубы еще крепче.
- Уходи! - Почти кричит он, замечая попытки девушки подойти к нему поближе, чтобы понять, что же все-таки произошло. - Я прошу тебя, уходи! Ты ничем не поможешь.
И где-то во внешнем уголке его глаза стекающая капля пота встречается с горячей слезой. Будто все его бессилие и боль обрушивают на него свою волну.

+1


Вы здесь » Drink Butterbeer! » Time-Turner » 12.01.96. Fairytale gone bad