darling, look into my eyes
and tell me what's inside?
truth be told my dear you don't know what it's like
to leave it all behind
Нунчи.
Слово, которого — как и многих других — в английском языке попросту нет. Дословно — глаз-мера. Интуиция, проницательность, внимательность, такт, эмпатия, совесть, шестое чувство — всё это умещалось в двух коротких слогах, но ни одно из этих слов не передавало смысла целиком.
Из всех возможных объяснений ближе всего был, пожалуй, "социальный интеллект".
Умение войти в комнату и сразу почувствовать невидимые течения - между людьми и внутри них. Увидеть, кто перед тобой, что он чувствует, чего хочет, о чём думает — и, что куда важнее, о чём думает, но вслух никогда не скажет.
Нунчи - искусство понимать невысказанное.
"Быстрый нунчи" - не просто комплимент, а один из главных навыков, которым успешному волшебнику полагалось обладать. Сколько раз Лилит прилетало в детстве за "плохой нунчи". В Корее это звучало почти как оскорбление. Но Мун давно уже не была той маленькой девочкой. Она выросла — и, прекрасно зная за собой этот недостаток, старательно училась его исправлять. Смотрела внимательнее, слушала больше — не только то, что люди говорили, но и как они это говорили, где замолкали, куда отводили взгляд и что пытались спрятать за словами. Даже когда слушать приходилось чужое нытьё, бессмысленный трёп и истории, которые вполне могли закончиться тремя предложениями вместо тридцати.
К своему совершеннолетию Лилит считала, что читать людей всё-таки научилась. Примерно так же, как когда-то училась читать книги: сперва по буквам, мучительно и медленно, затем словами, предложениями. По крайней мере, Мун считала, что до этой стадии уже добралась.
Впрочем, сегодня в Большом зале быстрый нунчи совсем не требовался.
Невысказанное кричало.
Те же сотни свечей плавали в воздухе под заколдованным потолком. Те же четыре длинных стола с кучками школьников в чёрных мантиях, которые британские маги не меняли со времён Средневековья. Те же факультетские знамёна, тяжело свисающие со стен.
Только теперь под ними разговаривали вполголоса. Ученики сидели теснее обычного, сбившись небольшими островками своих. Косились по сторонам, но слишком старательно не смотрели на пустующие места. А впереди, там, откуда Дамблдор улыбался всему залу и заговорщически поглядывал поверх блестящих очков-половинок, теперь чернел Снейп. Неподвижный, мрачный, он казался продолжением высокой спинки директорского кресла, тенью, которой позволили занять место Сонгина.
По обе стороны от него расположились преподаватели. И среди привычных лиц теперь были Кэрроу. Пожиратели смерти за преподавательским столом Хогвартса - вот уж к чему действительно будет трудно привыкнуть.
Лилит медленно обвела зал взглядом. Страх. Настороженность. Злость. Тревога. Бравада. А кое-где — злорадство и торжество.
Сегодня даже её нунчи справлялось превосходно. Лилит опустила взгляд к своей тарелке - она понимала достаточно. Теперь предстояло решить, насколько глупой ей следует притвориться. И желательно — насколько спокойной.
Со вторым пока выходило куда хуже.
Она злилась.
Не той быстрой, горячей злостью, которая вспыхивает и проходит, а стабильной и упрямой, которую она привезла с собой и с тех пор бережно поддерживала, как огонь в камине.
В Хогвартсе любой, кто знал Мун, мог с точностью предположить, куда именно она пошлёт человека, решившего указать ей, что делать.
В Корее всё было иначе. Там Лилит слушала — и даже не делала вид. Внимала старшим, соблюдала правила, с детским усердием старалась всё делать правильно. И, что удивительнее всего - ей это нравилось.
Нравилось знать, как следует обратиться, где промолчать, когда склонить голову. Разбираться в сотне неписаных правил, для остальных естественных, как дыхание. Нравилось, когда её поправляли — и ещё больше, когда однажды переставали. Каждая такая мелочь означала одно, сокровенное: она становилась своей.
В Корее Мун любила порядок — да, попробуйте представить это, глядя на девчонку, которая за шесть лет так и не сочла нужным научиться нормально завязывать школьный галстук.
Любила иерархию и ритуалы. Ощущение чего-то древнего, существовавшего задолго до неё и способного спокойно просуществовать ещё тысячу лет после. Мир, в котором у вещей имелись правильные места, у слов и поступков — понятные последствия, а правила существовали не исключительно затем, чтобы изобретательно их нарушать.
А потом она возвращалась в Англию — на Родину.
Можно сколько угодно смотреть на неё со злостью и страхом, думать, что где-то люди живут разумнее, спокойнее, правильнее — и быть совершенно правой. Самая неприятная часть заключалась в другом: правота ничего не меняла.
Можно отдаляться от этого места, спорить с ним, не хотеть иметь ничего общего — особенно с тем, во что оно постепенно превращалось. Привыкнуть к жаре и влажному воздуху, другому ритму, другому представлению о нормальной жизни.
А потом вернуться, выйти на перрон навстречу холодному сентябрьскому вечеру, привычно втянуть голову в плечи — и с раздражением понять, что по этому холоду она скучала.
Хотя скучать по нему было нельзя.
Родина всё равно оставалась внутри. В интонации, с которой здесь ругались. В шутках, не требовавших объяснений. В умении распознать чужую боль по одной небрежно оброненной фразе и не заставлять человека договаривать остальное.
Здесь тоже слишком многое существовало между строк.
Но эти строки Лилит никогда не приходилось учиться читать.
В Корее она с жадностью училась принадлежать.
В Англии — с не меньшим удовольствием позволяла себе никому не принадлежать вовсе.
Хогвартс был её свободой. Был.
Что делало особенно забавным тот факт, с каким восторгом всего пару месяцев назад она собиралась отсюда сбежать. Лилит всякий раз с удовольствием напоминала однокурсникам: она не вернётся. Ни за что. Никогда. Никогда. Никогда.
Это слово она произнесла столько раз, что сейчас хотелось вернуться назад исключительно ради возможности дать самой себе затрещину.
Но тогда ей было всё равно. Смерть Дамблдора, страх, разговоры о войне, ощущение чего-то огромного и страшного, медленно смыкающегося вокруг, — всё заглушала одна простая, неприлично счастливая мысль: она уезжает. Далеко от "родины". Далеко от войны, новых безумных законов и проблем, которые больше не должны быть её.
Наверное, ей полагалось чувствовать себя виноватой. Её друзья оставались. Их семьи оставались. Для них всё только начиналось. Лилит это прекрасно понимала - и всё равно была счастлива. Хорошие страдальцы наверняка нашли бы, за что её осудить. Те люди, которые любят уверять, будто чужое счастье для них важнее собственного. Мун знала, что они врут - либо окружающим, либо себе. Либо просто больны на голову.
Поэтому она позволила себе радоваться. Обнималась(!), обещала писать, улыбалась — и ретировалась из Англии с такой скоростью, словно Тёмный Лорд лично стоял за спиной и подпинывал её чемодан.
Она успела почувствовать себя спасённой.
А затем Клан одним решением превратил её короткое счастье в издевательски приятное воспоминание. У неё отняли не просто безопасность — у неё отняли уже полученную награду за все годы ожидания того самого светлого будущего, которое наконец-то наступило. И почти сразу закончилось.
И Мун сделала именно то, чему сама так старательно училась - безропотно приняла их решение.
"Ну что, каково тебе на вкус это счастье — послужить?"
Её "воскрешение" за слизеринским столом, к несчастью и по собственной дурости, оказалось слишком заметным. А достойную версию того, какого чёрта она здесь делает, Лилит ещё не придумала. Поэтому на вопросы приходилось отвечать по мере возможности: Флоре — что-то невнятно объяснять, Кинжал — многозначительно кивать, на Гринграсс — дружески закатывать глаза. И надеяться, что окружающие примут отсутствие подробностей за азиатскую таинственность, а не за отсутствие у неё хоть сколько-нибудь внятного ответа.
Девушка оглядела стол, выискивая хотя бы одно лицо, которому было плевать - или хотя бы не требовалось немедленного объяснения. И нашла.
Блейз не улыбался. Из всех взглядов, которыми её успели просканировать сегодня, его оказался первым, в котором не было ни радости, ни удивления, ни любопытства. Там была злость. Настоящая. Тёмная, тяжёлая и настолько плохо спрятанная, что Лилит даже забыла о жалости к себе-несчастной. Среди десятков людей, каждый из которых видел в её возвращении что-то своё, один Забини умудрился с пугающе маниакальной точностью отзеркалить именно то, что она весь вечер старательно прятала.
Злость Забини шла — тёмный блеск глаз особенно ярко проступал на смуглом лице, а мрачная полуулыбка делала всё только хуже.
На мгновение ей стало подозрительно жарко. Зараза.
Некоторые девушки имели удивительную привычку называть близких друзей мужского пола "братьями". Лилит всегда находила это чрезвычайно удобной формулировкой. Ага, конечно - все мы люди братья.
Вот только у Мун брат действительно был, и напоминала такая дружба это примерно... ничем. Ничем, драккл побери этих святых лицемерок.
Парень и девушка, разумеется, могли близко дружить. Если оба благополучно влюблены в кого-нибудь другого. И, желательно, находили друг друга столь же привлекательными, как соплохвостов - вообще залог крепкой дружбы. В остальных случаях схема тоже работала - с одним очень жирненьким "но". Человеческая способность к добровольному унижению вообще открывала потрясающие перспективы.
К счастью, они с Блейзом не разыгрывали подобный спектакль. Шесть лет — вполне достаточный срок, чтобы не строить из себя невинную дуру.
Она знала его острый ум, отвратительно меткое чувство юмора, привычку замечать больше, чем следовало. Знала эту ленивую самоуверенность, за которой обычно скрывалось куда больше, чем Забини считал нужным показывать окружающим. И, объективности ради, природа тоже постаралась. Он был красив. Настолько, что отрицать очевидное было бы оскорблением не столько Блейза, сколько собственного зрения или адекватности.
Лилит могла заигрывать с кем угодно. Блейз, насколько ей было известно, тоже не давал обета целомудрия в общении с противоположным полом.
Но друг с другом они этого не делали. Не потому, что однажды торжественно сели напротив друг друга и заключили соглашение на мизинчиках о нерушимости дружбы.
Просто оба обладали достаточным количеством мозгов, чтобы не проверять на прочность то, что им хотелось сохранить. Не потому, что переходить эту черту не хотелось. А именно поэтому.
И именно поэтому идея, внезапно всплывшая в голове Мун, была совершенно гениальной. И совершенно идиотской.
Когда позже, уже в общей толпе, его пальцы на мгновение сомкнулись на её локте, Лилит только коротко кивнула.
Разумеется.
Но до полуночи ещё нужно было дожить.
Девочки в спальне не затыкались мучительно долго. Первое сентября всегда требовало обсуждения, а это — тем более. Кто что заметил, кто что слышал, насколько всё плохо и насколько убедительно все собираются делать вид, что всё хорошо.
Лилит участвовала ровно настолько, чтобы её молчание не стало новой темой для обсуждения. Потом разговоры наконец начали стихать.
Она переоделась в чёрный шёлковый комплект, который для обычного разговора с другом после полуночи выглядел несколько необычно. К счастью, намерения у неё были столь же сомнительными. Девушка накинула сверху лёгкий халат и дождалась, пока последние голоса окончательно растворятся в темноте. А потом тихо выбралась из спальни.
Дорогу можно было пройти с закрытыми глазами. Семь лет назад две маленькие змеи точно так же выползали сюда после отбоя с уверенностью, что совместное нарушение режима каким-то образом повышает качество домашней работы.
Ничего не изменилось. Кроме, пожалуй, всего.
Блейз сидел на диване, откинувшись на спинку. Лилит остановилась неподалёку и несколько нерешительных секунд просто смотрела на него. Тёплый отблеск пламени скользнул по его щеке. А следом — кончики её холодных пальцев. Мун едва ощутимо провела ими по тому же месту, будто проверяя, не успел ли Забини всё-таки уснуть в ожидании.
— Ты не рад меня видеть? — негромко произнесла она.
Девушка подошла ближе, устроилась на подлокотнике дивана и вытянула босые ноги к огню, с удовольствием потянувшись навстречу теплу — лениво, по-кошачьи.
— Спасибо за это, - несколько секунд она просто смотрела в огонь— Как прошло лето?
Простой вопрос. Только оба прекрасно понимали, что сейчас он означал. Как твоя семья? Что изменилось? И главное — кем мы оба вернулись сюда?
Лилит выслушала его хмуро и серьёзно, с редким для неё открытым участием — не перебивая и не пытаясь облегчить всё неуместной шуткой. Взгляд то и дело цеплялся за его лицо - она снова старалась уловить не только сказанное, но и всё, что Блейз привычно оставлял за словами.
Но стоило ему закончить, как эта сосредоточенная мягкость исчезла почти мгновенно. Уголок её губ дрогнул, в глазах появилась хитринка, и эмпатия уступила место подозрительно задумчивой улыбке.
- Хочешь загадку? - уклончиво промурлыкала она в ответ, чуть склонив голову — Знаешь, что самое жестокое можно сделать с человеком, который чего-то очень хочет?
Она поймала его тёмный взгляд и не отвела своего.
— Дать ему это. Но ненадолго.
В её глазах мелькнул нехороший блеск, и Лилит развернулась на подлокотнике чуть больше в его сторону.
— Это краткое резюме на тему "как прошло моё лето". А теперь самое интересное, - она помолчала, подбирая слова - Меня вернули. И я расскажу тебе лишь то, что смогу, - Лилит чуть поморщилась. Ему явно не понравилась эта формулировка - "проклятое нунчи".
— Но отсутствие приличного вранья — проблема исключительно моя. И мне бы хотелось выбрать версию, прежде чем её выберут за меня.
Её вкрадчивая улыбка вернулась.
— Поэтому мне нужна твоя помощь. Нужна причина - достаточно убедительная, чтобы в неё поверили. И достаточно личная, чтобы взрослые люди не полезли дальше…
Она чуть склонила голову, разглядывая Блейза с выражением, которое уже само по себе не обещало ничего хорошего.
— И достаточно близкая к правде, чтобы я сама в неё верила.
Вот теперь в её глазах уже совсем откровенно заплясали черти.
— Моя идея настолько плохая, что тебе почти наверняка понравится.
Отредактировано Lilith Moon (30.07.26 10:16)
