Грег хмурится и сжимает кулаки. Злость внутри рычит раненным зверем, выпускает когти, ведет носом, принюхивается, нацеливаясь на чужую кровь, выискивая жертву, радостно щурится, когда понимает, что нашла. Мир, спешно выстроенный на руинах и, если честно, по шаблону только что порушенного и не дотла еще, но прилично сожженного, оказался хрупким и еще более неустойчивым. Он шатается от дуновения легкого весеннего ветра. Стены идут трещинами после первого же ливня. Фундамент проседает, двери и окна рассыхаются, мерзко скрипят, стоит их слегка задеть. Новорожденный мир - хрупкий и шаткий, он не терпит маленьких землетрясений и уж тем более больших катастроф. Он пытается расти и развиваться, а его бьют со всего размаху по макушке. Что у него там макушка, кстати, - Грег вздыхает - башня самого большого строения, его самой сильной черты? Или наоборот, раз все полетело к дракклам из-за разговоров и увиденных глазами посторонних людей встреч?

Гойл несется по коридорам, не понимая толком, куда бежит, люди смазываются в одно большое блеклое пятно, изредка отращивающее странные подрагивающие ножки, которые Грег быстро и точно бьет во что-то, что должно быть челюстью. Или печенью. Или солнечным сплетением. Он не извиняется, потому что не перед кем, люди и до этого были всего лишь болтливыми и излишне активными возмутителями греговского спокойствия, а уж сейчас.. сейчас и говорить не стоит. Гойл не знает, куда его несет, но знает зачем, у него есть цель, к которой он так спешно бежит, а все прочее - банальные бездушные препятствия, которые нужно устранить, пока не стало поздно.

Он оторвет этому хлыщу голову и будет играть ей как дурацким бесполезным и уже выпустившим всю энергию бладжером, зафигачит битой куда-нибудь в сторону запретного леса, а после поймает и отправит обратно. Он вырвет ему язык, чтобы никогда больше и ни с кем не общался - пусть учится жестовому, пишет на пергаментах или пытается изображать пантомимой. Он вырвет ему руки и засунет в самое подходящее для них место - барсуки, может, и усердные и упертые, но все-таки по призванию своему жопоруки те еще. Он оторвет ему ноги, чтоб не бегал больше по школе и не подкатывал, сверкая голыми щиколотками из-под укороченных брюк, к девочкам. Чо вообще возомнил о себе, спорыш чахлый. И налысо его еще побреет. И глаз подобьет, чтоб смотрел одним и исключительно прямо. Фу. Будущий дружок плаксы Миртл. Сын соплохвоста и пикси. Гореть ему в камине гриффиндорской гостиной вечно и слушать поттеровское нытье.

- Ты! - Кричит Грег, но, вопреки всем своим планам, в атаку не идет, а останавливается, щурится, разглядывая смазливую барсуковую морду. Такой вот тип вполне мог украсть трепещущее девичье сердечко, унести его, запрятать глубоко в хаффлпаффские подземелье и хихикать над ним ночами как нюхлер над галлеонами. Про таких надо всем рассказывать, а лучше сдавать на опыты Снейпу, чтобы он на них свои зелья пробовал. Или - в идеале - не свои, а отработочные, оставшиеся от недалеких братьев-барсуков вот этого вот детеныша шишуги или еще более недалеких гриффиндорцев, подумать страшно, кто у тех в предках ходит. - Слышь ты! - А вдруг он не расслышал. Или не понял, что Грегори конкретно к нему обращается. - Ты чота берега попутал, визгоперка незаткнутая. Ты куда грабельки свои протянуть решил? - Болтать Гойл не хотел, он вообще-то решил, что залетит с ноги в любое помещение и пропишет мощного леща. И почему он остановился в последний момент? Барсучистая сраная магия не иначе. В разговорах Гойл не силен, он к ним не привык, он понятия не имеет, как в таких ситуациях действовать. А тут вот.. ну как-то так.. ну вышло. А все этот слизень рогатый. Грег выдыхает. И вдыхает. Кажется, даже ногой по каменному полу туда-сюда возит, чисто бык на корриде берет разгон. И в кои-то веки молча. Грег не знает, что там на самом деле, но в его распаленной гневом голове лицо этого придурка расплывается в мерзкой ухмылке, и Гойл бежит к нему, занося руку для мощного удара. Зубы, может, не раскрошит, но помнет чуток точно.

Отредактировано Gregory Goyle (29.04.26 23:32)