Малфой не возражал, когда Миртл попыталась поддеть его, намекнув, что он пришел сюда из-за нее. Не потому, что почувствовал себя загнанным в угол; не потому, что не нашелся с ответом, а потому что попросту не видел в этом смысла. Спорить с призраком было так же глупо, как пытаться заставить ветер изменить направление. Что изменилось бы, если бы он сказал «нет»? Миртл все равно бы не поверила, продолжала бы стоять на своем, возможно, вновь бы обиделась и исчезла. А он устал. Устал от этих бесконечных игр, от вечного напряжения, от необходимости что-то доказывать. Сейчас ему хотелось только одного — чтобы мысли, роем жужжащие в голове, хоть на мгновение смолкли. Да и что-то в словах девочки-призрака звучало слишком правдиво, даже если он не был готов этого признать. Он не искал ее, но и не избегал. Возможно, дело было вовсе не в ней, а в той глухой тяжести внутри, которая слишком долго копилась, проникая в каждую клетку, оседая в груди и оставляя после себя вязкое, давящее ощущение. Это было похоже на камень — тяжелый, гладкий, чуждый, но ставший неотъемлемой частью его самого. Его нельзя было выбросить, нельзя было сдвинуть. Он врастал в кости, утяжелял движения, делал дыхание сдавленным, а шаги — осторожными, будто он нес на себе груз, которого никто не видел, но который день за днем становился только тяжелее. Он не думал, зачем пришел сюда, не искал этому объяснения, не пытался анализировать. Просто остался. Позволил этому разговору затянуть себя, как зыбучие пески — медленно, незаметно, но неумолимо увлекающие на дно.
Единственное, что портило встречу, – это то, что Миртл раз за разом возвращалась к убийству. К тому самому, что он давно планировал, но о чем не собирался говорить. Даже с мертвецами. Особенно с мертвецами. Он привык держать все в себе. Сжимать кулаки в карманах, гасить эмоции, делать вид, что ничего не происходит. Так было проще. Проще убедить себя, что мир остается прежним, что эти дни ничем не отличаются от тех, когда он мог беспечно шагать по коридорам, презрительно оглядывая окружающих. Проще было притворяться, что он все еще старый Драко Малфой. Что внутри него не разломалось нечто важное – что-то, от чего осталась лишь пустая оболочка.
Миртл могла выглядеть невинной овечкой, но, похоже, знала, куда бить. Ее удары не были прямыми, но всегда попадали в цель. И вот уже разговор, как и его собственные мысли, снова сворачивал в ту же сторону. Туда, куда он не хотел идти. Он избегал этих размышлений, не желал вдаваться в детали, но они все равно всплывали – назойливые, неизбежные, словно осколки стекла, которые ранят, даже если ступать осторожно. И все же в этот раз слова Миртл отзывались в нем иначе. Фраза о том, что он не похож на человека, который способен на убийство, застряла где-то глубоко в груди. Он не ответил сразу. В тишине, нарушаемой лишь мерным капанием воды, голос Плаксы звучал особенно четко. Драко не отвел взгляд, даже когда почувствовал тупой укол в груди. Его маски всегда работали безупречно. Никто не замечал трещин, никто не видел слабости. Он строил свою стену годами, привык считать, что она нерушима, что только он сам решает, сколько можно показать, а сколько оставить за завесой.
Но Миртл... Она была призраком и могла проходить сквозь стены.
Слова ее застряли в голове, как заноза, которую не замечаешь, пока случайно не заденешь. Драко не сразу понял, почему они так вцепились в сознание. Может, потому что слышал их впервые. Никто не говорил ему ничего подобного. Никто не сомневался, что он выполнит приказ. Никто не ставил под вопрос его решимость. Даже он сам — по крайней мере, до недавнего времени. Но теперь, стоило Миртл произнести это вслух, мысли, которые он загонял в самые темные уголки разума, внезапно всплыли на поверхность. Он столько раз повторял себе, что справится. Что должен. Что выбора нет. Но чем ближе становился момент, тем труднее было в это поверить.
Малфой чуть опустил голову, взгляд оставался направленным вперед, но будто застыл на чем-то далеком. Он не сразу осознал, как пальцы непроизвольно сжались в кулак — привычный жест, когда эмоции требовалось взять под контроль.
Что будет, если он провалится? Если не сможет? Если в самый последний момент не сделает того, чего от него ждут?
Он заставил себя выдохнуть. Медленно, почти бесшумно. Поднял взгляд на призрачную девочку, которая смотрела на него без осуждения, без презрения, без тех полных ожиданий взглядов, к которым он привык. Ему хватало и собственных сомнений. Ему не нужен был еще один голос, подтачивающий его решимость. Хотелось оборвать этот разговор чем-то резким, привычно острым, саркастичным. Он почти сказал что-то колкое. Почти усмехнулся. Но в последний момент передумал. Передумал отталкивать, возможно, единственное существо в этом замке, которое оказалось добрым к нему.
— Ты странная, Миртл.
Слова сорвались неожиданно, без подготовки, почти бездумно. В них не было раздражения, не было насмешки. Скорее — легкое удивление, оттененное чем-то еще, чему он пока не придумал названия. Признательностью, может быть. Он не был уверен, зачем сказал это. Просто вдруг осознал, что не хочет уколоть ее, не стремится задеть, не испытывает привычной потребности в том, чтобы создать дистанцию между собой и собеседником. В этом разговоре не было привычной игры, и, что самое странное, он не чувствовал необходимости ее начинать. Может быть, потому что это не имело смысла. Миртл не была частью его мира, не могла выдать его, не могла донести, растрепать по школе, что Драко Малфой вовсе не тот, за кого его привыкли считать.
Драко чуть поджал губы, словно на мгновение задерживая слова внутри, прежде чем сказать их вслух. Взгляд его померк, сместился куда-то в сторону, будто он искал что-то в мраморном рисунке стены или в тени, дрожащей на плитке под ногами. Мысли скользнули вглубь, туда, где тяжело, но уже привычно, и от этого будто даже чуть легче.
— Если бы все было так просто...
Голос прозвучал ровно, почти бесцветно. Ни сомнения, ни убежденности, ни злости. Просто факт. Неизбежность, такая же несомненная, как его собственное имя. Миртл была мертва. Это было необратимо. Он был в ловушке. И это тоже казалось необратимым.
Губы едва заметно дрогнули, но он не сказал больше ни слова. В горле пересохло, и он машинально прочистил его, будто это могло помочь собраться с мыслями. Он снова посмотрел на нее — на этот блеклый силуэт, на прозрачные глаза, в которых не было ни злости, ни жалости. Только какая-то терпеливая, спокойная, почти непрошибаемая готовность слушать.
Теперь в его взгляде тоже не было ни привычного презрения, ни попытки отстраниться. Только усталость. Он мог бы оставить разговор на этом. Развернуться и уйти. Сделать вид, что ничего важного не произошло, что это была просто бессмысленная болтовня, которой он, по странному стечению обстоятельств, позволил задержаться дольше, чем следовало. Но что-то не позволило. Что-то крошечное, едва ощутимое, но все же достаточно весомое, чтобы он остался. Может, сам факт того, что впервые в жизни кто-то не пытался его разобрать на части. Просто был рядом, потому что нуждался в слушателе даже больше чем он сам. Просто пытался поддержать. Как умел.
Он почти ожидал, что Миртл снова что-то скажет. Драко уже успел понять, что ему попалось очень болтливое привидение. И очень ранимое — это он тоже отметил. Если вначале эта ранимость его забавляла, ведь Миртл не казалась ему чем-то серьезным, чем-то живым, имеющим право на чувства, то теперь... теперь вдруг она обретала совсем иную форму. Ее постоянные разговоры о себе, о том, что ей приходилось терпеть, о том, что она чувствовала, вдруг открыли в нем что-то, чего он не ожидал. Жалость. Не презрительная, не снисходительная, а какая-то странная, нетипичная для него, тихая.
Она представилась, и в этом было что-то обыденное, до боли человеческое. Она вела себя, как обычная девочка, как будто все еще живет своей жизнью. Как будто она — такая же, как и он. Но она мертва. Этот факт всплыл в голове не сухим утверждением, а чем-то, что вдруг обрело вес. Драко впервые посмотрел на нее иначе. Не как на привидение, живущее в туалете, не как на вечно страдающее пятно на замке, которое все привыкли игнорировать или презирать, а как на девочку, чья жизнь оборвалась так рано, что даже ее мечты не успели стать хоть сколько-нибудь реальными. Ее забавность, которая раньше казалась нелепой, вдруг отдавала чем-то горьким и печальным, чем-то, что пахло безысходностью.
Он не сразу понял, почему слова сорвались с губ так просто.
— Драко Малфой.
Привычное имя. Привычный тон — с оттенком достоинства, легким вызовом, как и полагалось наследнику древнего рода. Почти автоматически он двинулся, собираясь протянуть руку… и в последний момент остановился.
Он усмехнулся — коротко, на выдохе, и убрал руки в карманы.
— Мерлин, к чему катится мир, если я всерьез представляюсь призракам?
Фраза могла бы прозвучать так, как он привык — колко, отстраненно, с ленивым презрением, которое обычно сопровождало все его слова, но теперь она прозвучала иначе. Спокойнее. Тише. Будто в ней не осталось сил на настоящий вызов. Он не знал, почему, но разговор не казался ему больше таким абсурдным. Да, он стоял в ванной старост и разговаривал с привидением, но, пожалуй, в этом было не больше нелепости, чем в его собственной жизни, скатывающейся в бездну.
Он ненадолго отвел взгляд, разглядывая отблески факелов на мраморных плитах, но мысли не отпускали. Миртл несколько раз пыталась сказать что-то о себе, и теперь вдруг стало очевидно — перевести разговор на нее казалось лучшим выходом. Если он и мог сейчас от чего-то отгородиться, то только этим.
— Ты ведь так и не закончила. Про себя.
Он говорил почти лениво, но слишком плавно, без резких интонаций, будто просто заполнял пустоту в разговоре. Как будто ему было все равно. Но он не спешил отводить взгляд.
— Ты умерла, когда тебе было четырнадцать. Хотела стать старостой, но вместо этого превратилась в привидение. Тебя убил Том Реддл, но все почему-то об этом молчат.
Драко не привык к таким разговорам. Не привык интересоваться кем-то по-настоящему. В его мире любой интерес был инструментом: способом выведать что-то, использовать, обратить в свою пользу. Вопросы задавались не просто так, а чтобы извлечь выгоду, направить разговор в нужное русло, добиться результата. Но сейчас это казалось неважным. Здесь не было места играм, не было смысла искать скрытые мотивы. Гораздо проще было говорить о ней, чем о себе. Проще задавать вопросы, чем разбирать в себе то, что он упорно пытался не замечать. Проще думать, что чужая история могла дать хоть какой-то намек на его собственное будущее. Может, она сохранилась в трещинах старого камня, в тишине между каплями воды, в тяжести воздуха, пропитанного памятью. Может, если вслушаться, в этой памяти можно было найти ответ. Или, по крайней мере, отложить момент, когда придется снова столкнуться со своими собственными мыслями.
— Почему ты осталась?
Вопрос прозвучал ровно, без обычной резкости, но в нем все же скользнуло что-то непроизвольное, почти живое. Он не сказал «почему ты здесь» — призраки всегда здесь, это в их природе. Но он смотрел не на тени прошлого. Он смотрел на нее. И это, пожалуй, было самым странным в этом разговоре.