Нотт почувствовал, как остатки тишины покинули купе. Девушка, наконец, прекратила свои неуклюжие, отвратительно громкие манипуляции с багажом. Он наблюдал за тем, как она небрежно, самоуверенно, почти вызывающе, устроилась на сиденье напротив, не проявив ни тени раскаяния или хотя бы минимального, светского смущения. В этом вопиющем, неприемлемом дерзком поведении не было вызова, направленного лично на него, — это было просто абсолютное, стихийное, животное отсутствие социальных тормозов, характерное для тех, кто не обременен многовековыми, тяжёлыми, удушающими родовыми установками. Её маггловское воспитание, её прозрачная, легкомысленная простота были видны в каждом неловком, лишнем жесте.

Не выходи из себя.

Когда она заговорила, в её голосе не было и намёка на извинение. Она озвучила очевидную, банальную истину о том, что "купе общие", как факт, настолько не требующий оспаривания, что это казалось личным оскорблением. Слова о том, что у них "нет выбора" и призыв "не быть букой", прозвучали как вердикт, вынесенный примитивной, невыносимой для него, добротой. Она пыталась навязать ему поведение, который был для него был лишь пустым звуком.

Нотт резко, словно по команде, словно вырванный из медитации, оторвал взгляд от проносящегося, серого, бессмысленного за окном пейзажа. Жест был медленным, намеренно обдуманным. Его тонкие, бледные, почти прозрачные пальцы сжались до белизны, и он почувствовал знакомое, острое жжение в шрамах на коже рук — напоминание о том, что для него в жизни нет места ошибкам, которые она приносила с собой. Его дисциплина — это его единственное, непоколебимое, спасительное выживание. Он не собирался участвовать в этой фальшивой игре в приятельство.

— Выбор есть всегда, — сказал он стальным голосом. В этой напряжённой, звенящей тишине было больше угрозы, чем в крике. — Исключительно твой. Ты сделала его в пользу собственного дискомфорта. И неизбежно моего.

Ему было противно и одновременно любопытно. Он изучал её ответную реакцию — эту назойливо, до ломоты лёгкую, почти равнодушную улыбку. Она не воспринимала его всерьёз, потому что ей катастрофически не хватало глубины, чтобы оценить реальную опасность, и это было самым оскорбительным. Он был тем, кого следовало опасаться, или, по крайней мере, уважать за его древнюю, для него же проклятую фамилию. В её глазах он был лишь "капризным ребенком", от которого требовалось лишь смириться. Не его стиль. Подобная, обесценивающая оценка задевала его куда сильнее, чем открытая, честная враждебность. Она была ходячим трюизмом: талантливый рейвенкловец, который вместо сложных наук избрал пение — абсолютная, по его меркам, пустая трата потенциала, унижение чистого знания.

— Ты ошибаешься, — Теодор выпрямился, высвобождая руки из тёмных, идеально скроенных карманов брюк и опёрся локтями о колени, подавшись вперёд. Ткань его мантии едва слышно шуршала, как сброшенная сухая змеиная кожа. Теперь их разделяло лишь узкое пространство. — Я не жду, что ты обидишься на очевидное. Я жду, что ты осознаешь, насколько твоё громкое присутствие мне не нужно. Твоя жизнь, наверняка, это череда мимолетных романов, бесцельного поиска внимания, а твоя неспособность сегодня найти компанию среди своих — это твоя проблема и не моя обязанность её решать. Это аксиома, а не повод для бессмысленной дискуссии. Разве не этого требовал твой любимый факультет, мм?

Он позволил взгляду задержаться на ней, тяжёлым, оценивающим, обжигающим взглядом, не моргая.

— "Загадочный отшельник" и это твоё определение для меня? Моё истинное амплуа — просто быть тем, кто ценит абсолютную тишину. И, раз уж ты так стремишься к коммуникативной перемене, то позволь сообщить: ты не добьешься этого здесь. Ты получишь лишь несколько часов демонстративного молчания. Можешь ли ты с этим смириться? Или будешь лапочкой и пойдешь искать место, где принесёшь хоть какую-то вообразимую пользу?

Это была финальная попытка вытеснить её со своей территории. Железной, безупречной логикой и ментальным давлением. Нотт сжимал пальцы, ожидая, когда же, наконец, раздастся этот спасительный щелчок её капитуляции. Он хотел бы проехать до самого Хогвартса в абсолютной тишине, наслаждаясь своей победой над её стремлением к общению. Он знал: это испытание для неё. Она должна была сломаться первой. И ему было искренне, почти интересно наблюдать за этой неизбежностью.

Отредактировано Theodore Nott (13.12.25 01:33)