Рождество в Хогвартсе всегда было явлением двойственным. С одной стороны — официальное великолепие: залы, украшенные живым серебром и хрустальными снежинками, запах жареных каштанов и горячего шоколада, тягучее, сладкое чувство всеобщего, почти обязательного веселья. С другой — тихая, личная тревога, прятавшаяся в промежутках: замирание сердца при виде первого снега за высокими окнами, шёпот обещаний, которые хотелось дать себе самой, тревожное ожидание чего-то, что должно было случиться именно сейчас, в это время замирания мира.

Она существовала ровно на этой грани. Внешне — она была частью праздника, его украшением и двигателем. Она заранее знала, какое платье наденет, какие ленты вплетёт в волосы, каким ароматным зельем обработает кожу, чтобы пахнуть зимним цветком, а не просто мандарином из гирлянды. Она смеялась громче других на пирушках в гостиной гриффиндора, раздавала советы по макияжу, пересказывала последние сплетни с таким блеском в глазах, что даже самую заурядную историю делала похожей на рождественскую сказку. Это был её вклад в общую копилку радости, но на самом деле внутри праздник вызывал странную, едва уловимую тревогу. Рождество было временем подведения итогов, пусть и символических. Время даров, а каждый дар был маленьким посланием, знаком внимания, оценкой отношений. И здесь, в этой тихой области, Парвати теряла свою обычную уверенность. Угостить подруг самодельными конфетами из лепестков роз? Пожалуйста. Подобрать забавную безделушку для соседа по парте? Легко. Но когда дело касалось того, что было по-настоящему важно, её интуиция, обычно такая надёжная, давала сбой. Она ощущала это как тонкую, но стойкую помеху — будто пыталась рассмотреть узор на гобелене сквозь легчайшую, почти невидимую дымку.

В этом году точкой напряжения стала Падма.

Сестра-близнец была её зеркалом и противоположностью одновременно. Они говорили на одном языке молчаливого понимания, но выбирали для высказывания совершенно разные слова. Падма мыслила категориями ясности, структуры, безупречной логики. Её мир был выстроен как прекрасное, но сложное заклинание, где каждая руна стояла на своём месте. Подарить ей что-то просто красивое означало промахнуться. Подарить что-то сугубо практическое — проявить неуважение к её внутренней душе. Нужно было найти ту самую невозможную точку пересечения: предмет, который говорил бы я тебя вижу, а не я тебя порадую. Который был бы вызовом для её блестящего ума и при этом — знаком нежности.

Идея не приходила. Совсем. Это раздражало непривычно остро. Обычно Парвати чувствовала решение кожей, оно приходило, как внезапное знание, но теперь же был только тупик. Мысль билась, как птица о стекло, и от этого становилось душно даже в просторных, пронизанных предпраздничным оживлением коридорах.

Именно это состояние — смесь досады, нарастающей паники и упрямого желания докопаться до сути — привело её в библиотеку в тот вечер. Она не искала книгу. Она искала тишину и концентрацию, которых не было в шумной гриффиндорской башне. Усевшись за один из глубоких дубовых столов, она окружила себя фолиантами по символике, истории магических артефактов, трактатами о невербальной коммуникации, и погрузилась в созерцание проблемы, постепенно переставая замечать всё вокруг. Слова начали вырываться наружу почти бессознательно, тихим, но настойчивым потоком.

— Прекрасная книга? Нет, — она отодвинула от себя тяжёлый том в кожаном переплёте. — Она их прочтёт за два дня и поставит на полку.

Её пальцы скользнули по иллюстрации изящной астрономической сферы.

— Слишком буквально, слишком очевидно. Хотя, нет. Это будет похоже на попытку купить её расположение подготовки для учёбы, будто я не вижу дальше её оценок.

Она перелистнула страницу, и взгляд упал на гравюру с магическим музыкальным шкатулкой, воспроизводящей мелодии по движению звёзд, на миг сердце ёкнуло от изящества идеи.

— Красиво, но она не любит фоновый шум. Скажет, что это отвлекает, что это красивая безделушка, а я не хочу дарить безделушку.

Раздражение нарастало, сгущаясь комом в горле. Она откинулась на спинку стула, уставившись в высокий, тёмный потолок библиотеки.

— Украшения? — мысль, сказанная вслух, была тут же отброшена с внутренним презрением. — Я не стану подчёркивать нашу разницу, будто её ценность — в том, как она выглядит. Хотя, вот, серьги с крошечными расписными рунами?.. — Она тут же представила Падму, поднимающую бровь с лёгкой усмешкой: Мило. Но зачем мне носить на себе то, что должно быть в голове?

— Что-то сделанное своими руками, — прошептала она уже громче, с отчаянием. — Вышитый платок с нашими инициалами... Мерлин, нет. Это для сентиментальной бабушки, а не для Падмы. Она оценит старание, но посчитает жестом впустую.

Книги вокруг будто насмехались над ней. Она чувствовала себя беспомощной и это чувствовалось крайне неприятно, потому как она привыкла находить выходы, обходить препятствия изящно и с находчивостью.

— Может быть, редкое перо для письма, меняющее цвет чернил в зависимости от настроения? — её голос в тишине библиотеки звучал почти жалобно. — Слишком игриво. Падма пишет не для того, чтобы развлекаться цветами. Это снова мимо. Всё мимо.

Парвати закрыла глаза, вжав ладони в веки, пытаясь выдавить из себя хоть какую-то идею. Внутри была только пустота, белое, жужжащее пространство неудачи. Она не могла потерпеть неудачу в этом. Не с Падмой. Это было бы не просто промахом в выборе подарка. Это был бы крах её собственной способности понять самое важное в её жизни. Это чувство было таким острым, таким невыносимым, что оно само начало формировать слова, выплёскиваясь наружу уже не как обдумывание, а как признание поражения, тихий, отчаянный монолог в пустоте:

— Почему это так сложно? Это же просто!..  Нужно что-то, что говорит с её вот этой головитостью, но на языке красоты. Что-то, что требует от неё разгадки, но в итоге оставляет ощущение тепла. Что-то личное, но не навязчивое...

Отредактировано Parvati Patil (12.12.25 19:31)

Тишина после его слов повисла в воздухе густая. Парвати замерла, будто её дыхание тоже стало частью этого нового правила девяноста девяти. Всё её внимание, обычно разбегающееся десятком мыслей сразу, сфокусировалось на фигуре за соседним столом.

Он не выглядел сейчас высокомерным слизеринцем, сидя неподвижно, он казался усталым, так, будто эта усталость копилась годами и въелась в самую глубь. Парвати видела, как Нотт смотрел в книгу, но взгляд его был отсутствующим, застывшим где-то далеко за её страницами; пальцы, лежавшие на пергаменте, были тонкими и нервными, на костяшках одного из них она заметила едва различимый серебристый шрам, наверняка, старый, давно заживший. Эта маленькая деталь вдруг сделала его реальным человеком, который тоже что-то ронял, резался, обжигался. Возможно, даже нечаянно. Она увидела, как он чуть сжал челюсть, едва заметное движение, когда он закончил говорить, как будто и ему эти слова дались нелегко, будто он и сам был немного раздражён необходимостью их произносить: не позировал себя самым умным, а просто констатировал факт, и от этого его слова казались ещё более весомыми.

— Девяносто девять, — повторила она тихо, и осторожно, почти неловко, сдвинула свой стул, не вставая, но чуть повернувшись к нему, сложив руки на столе, забыв о разбросанных книгах.

— А что необходимо? — её голос прозвучал неуверенно, без привычной ей самой лёгкости, в нём слышалась серьёзность, и ей было важно его услышать. Ей. Нотта. Только подумать. Не из вежливости, а потому что он, кажется, был единственным, кто увидел в её тревоге задачу. Не каприз. И это меняло всё.

Пусть она не просила его совета, Парвати сейчас не просила ни чьего совета, пока слизеринец не разорвал её жалкий поток мыслей и не заинтересовал её... Теодор Нотт заинтересовал Парвати Патил? Кто скажет, не поверит, потому что Парвати, мягко говоря, не интересовал слизерин, но его мысли ей понравились и она обратилась за помощью, о Мерлин, да, к слизеринцу — Теодору Нотту. Но она сделала это не прямо прося о помощи, как и он предложил вариант, который поможет ей разобраться в себе, не спрашивая нужен ли он ей (но, да, разумеется нужен). Теперь ему не отвертеться от её внимания к нему, пока не получит ответы на все свои вопросы и не выберет подарок для своей сестры.