Ромильда всегда считала себя личностью сильной и независимой. Не в том смысле, что она способна переставить с места на место своими хрупкими ручками диван в гриффиндорской гостиной и прожить без выделяемых папенькой звонких монет хотя бы пару недель, а в плане общем, глобальном, мировом, если хотите, или поменьше и хогвартском, если дурачки и не хотите. У Ромильды на все есть мнение, которое она, не стесняясь, сует каждому встречному под нос, смотрит на реакцию - нравится или не нравится, принимают или нет, довольно улыбаются или корчат кривые рожи - и делает выводы. Их не то чтобы очень много: понять и принять или фыркнуть и навесить ярлык "недалекая деревенщина".  У Ромильды есть стержень, она, если вдруг что заявила, то отступать не привыкла, будет продавливать до последнего, миленько улыбаясь, делая два шага назад и один вперед и невинно хлопая ресничками или, наоборот, ядовито и метко поплевывясь и выпуская наманикюренные коготки. Ромильда вечно ноет, что не хватает крепкого плеча, на которое можно было бы опереться в тяжелые моменты, и широкой груди, в которую можно было бы уткнуться и поплакать, но на деле оказывается, что ничего такого ей и не нужно. Что она сама вполне способна обнять и утешить или подбодрить и дать пинка в нужном направлении. И защитить способна, и напасть, и убить, и спасти.

Ромильда думала, что, не смотря на всю свою силу и независимость, умеет подстраиваться. Не предавать идеалы, не ломаться под гнетом обстоятельств, а мягко уходить от ответов на слишком сложные вопросы, крутить хвостом и увиливать, отделываясь пустыми ничего не значащими улыбками и многозначными намеками. Даже если все совсем плохо. Даже если внутри все выворачивает и хочется забраться в горячую ванну и долго тереться жесткой мочалкой, вместе с грязью смывая чужие взгляды и слова. Ромильда, пусть и носит красно-золотой галстук и значок со львом на отвороте мантии, все же змея - ищет камешек потеплее и понагретее, ищет местечко, где бы пристроить амбиции и чаяния с наибольшей для себя выгодой. Она, возможно, и храбрая - рассмотрела же шляпа в ее кудрявой голове нечто, подходящее факультету - но еще и думающая. Безрассудство и отвага - не ее девиз. А силу и независимость гораздо лучше проявлять в комфорте, удобстве и с гарантом знатной выгоды.

Ромильда с треском обломалась этой осенью. Кажется, что дамочка на портрете при входе в гостиную ехидно лыбится: "ну что, девочка, проняло, наконец? Почувствовала гриффиндорский дух, спустя столько-то лет?". Вейн только дергает плечом и хмурится, кидает сумку на ближайшее кресло и падает рядом. Все идет не так, как она запланировала. Все катится в нору к дракклам. Или что там у них? Логово? Гнездо? Берлога? Она думала, что новый режим - ничего такого, в целом, можно переждать и пережить, если все будет совсем плохо, или ухватить свой вкусный кусочек, если хорошо. Оказалось не хорошо и не плохо. Оказалось, что ужасно, и терпеть не получается совершенно. Роми может принять непринятие магглорожденных и магглов - в ее семье не сказать, что какие-то кардинально другие идеи. Роми может принять считающееся раньше ругательством "грязнокровка", может принять высокомерные взгляды, игнорирование или даже изгнание всех, считающихся недостойными, из магического мира.

Но эти - и слов подходящих для определения новых преподавателей не находится - принципиально другое. Ромильда пыталась их понять, пробовала искать в них - не что-то хорошее, конечно, нет, в конце концов, где Вейн, а где хорошее - нечто вразумительное, хоть какой-то проблеск разума, хоть сколько-нибудь убедительное оправдание их действиям, но провалилась по всем статьям. Кэрроу были жестокими, просто потому что могли, других причин у них не было. Они упивались своей властью и безнаказанностью, а еще чужой болью, детской болью, и это в прекрасную головку Ромильды уже никак не укладывалось.

Она не собиралась идти против них, вступать в какие-то подпольные и [естественно] преимущественно гриффиндорские движения, думала отсидеться в сторонке, тихонько, не отсвечивая. Но обломалась снова.

Тихие шепотки и неловкие переглядывания к октябрю превращаются во вполне слышимые возмущения. Эти возмущения [и кто бы сомневался?] слышны от лиц, скрытых под красно-золотыми галстуками, на которых с приколотых значков сверкают глазами львы. Ромильда всегда знала, что ее софакультетники - идиоты, и сейчас получает лишнее тому подтверждение. Ну вот кто еще, кроме последних имбецилов, решится обсуждать такие темы в коридорах?

- А вас еще не задело, раз вы решили свои недовольства не в своих спальнях или хотя бы в факультетской гостиной обсуждать? - Вейн выходит из тени и усмехается. - Вы же в курсе, что у стен есть уши? А у школьных стен ушей десятки, и часть хозяев этих самых ушей с вашими горячими речами не согласятся и донесут куда надо. Они, может, сто лет как мертвые и нарисованные, но мозгов у них явно побольше вашего, - Ромильда шепчет, почти шипит - змея все же, такое нутро львиным галстуком не вытравишь ни за пять лет, ни за всю жизнь.

Она не признается, но за этих дурочек переживает, хочет, чтоб рассосались побыстрее, убежали и не попались кому-то действительно заинтересованному в наказаниях. Хорошо бы выслужиться и сдать всю эту кучку с одной извилиной на пятерых, но тогда уж точно не отмыться ни в горячей ванне, ни в холодном душе, ни под самым мощным водопадом.

- Это у вас тут такая попытка переворота? - Притворно улыбается Ромильда и невинно накручивает прядь волос на палец, но злится невероятно. Кто угодно может добровольно идти под непростительные, если ему или ей так хочется, но тащить за собой вот этих недалеких, ничего не осознающих, но очень активных - это дурной тон. Тем более со стороны хаффлпаффки. Они же вроде должны быть понимающими и мирными, нет? - А ты на ком попрактиковать Аваду хочешь, Боунс? А хотя бы какое-нибудь мелкое, почти невинное жалящее в лицо, глядя прямо в глаза, отправить сможешь?

Вейн, может, и не аваду, но ответное круцио бы бросила прямо в эти, прямо скажем, не самые приятные и красивые кэрровские лица. Она бы с радостью посмотрела, как эти двое корчатся и кричат, нет у нее сочувствия к таким нелюдям. Странно, что и у хаффлпаффки его нет. Странно, что и страха в ней никакого не чувствуется - не дрожат руки, не срывается голос, она не оглядывается по сторонам, не прислушивается, выиискивая врагов в темных углах. Глупо. Очень храбро и невероятно глупо. Ромильда вот боится до ужаса, сама не понимает, как умудряется ровно стоять и смотреть Сьюзан в глаза.

- И если бы я была такой же безмозглой как все тут собравшиеся, то я бы спросила, что вы можете.. - Вейн ухмыляется, - или мы? Короче, какие идеи, кроме мелких, по твоему мнению, навозных бомб? Чисто гипотетически. И может, прогуляемся, а?

Дура она, конечно, жуткая, что не прошла мимо, что влезла в непредназначенный для ее ушей разговор, что почти прямым текстом выдала все, о чем давно думала. Но отступать уже вроде как поздно и некуда. А вдруг союзники? Сомнительные, не самые лучшие, но кто знает, как оно в итоге сложится.