Подземелья Хогвартса к вечеру становились особенно глухими. Каменные стены впитывали в себя весь дневной шум, крики и тихие шаги запуганных школьников. Пэнси шла быстро, почти не замечая дороги, привычно скользя вдоль стен. Очередной день, не отличающий ничем от предыдущего, подходил к концу. Дневное занятие у Кэрроу все еще слишком ясно стояло перед глазами юной волшебницы, вызывая легкую волну тошноты. В ушах звенели детские крики. Сломанные, надрывные, пропитанные болью и отчаянием. Дрожащие первокурсники, что даже не до конца понимали, за что именно их наказывают. Снова наказывают. И снова так, как любил Амикус Кэрроу. Круциатусом. Чертовым заклинанием, которое Паркинсон могла уже произносить почти без запинки.

Пэнси никогда не была доброй. И уж точно она не относилась к тем глупцам, кто будет жалеть, утешать или протягивать руку помощи нуждающемуся. Но даже у слизеринки были свои границы дозволенного, которые сегодня дали трещину. Нет, вовсе не из-за детей, не из-за этих жалких отпрысков грязнокровок и полукровок. Причина была другая. И имя ей – Теодор Нотт. Паркинсон резко выдохнула, сжав пальцы в кулак, да так, что аккуратные напиленные ноготочки болезненно впились в кожу. Амикус без всяких сомнений мог гордиться лучшим учеником на потоке. У Нотта была безупречная техника. Только вот ни Амикус, ни Забини, ни кто-либо другой не видел, как после всего этого у Теодора дрожат руки. Кажется, у Пэнси стало входить в привычку подмечать то, что не положено. Так было в прошлом году с Малфоем. В этом с Ноттом.

Студентка зеленого факультета обратила внимание на состояние своего друга не сегодня. И даже не вчера. Но почему-то именно сегодня за ужином все стало слишком очевидным. Теодор сидел за столом и вел себя, казалось бы, как обычно. И только пальцы полностью выдавали волшебника. Вернее – та дрожь, которую либо все успешно игнорировали, либо не видели. Пэнси многое выводило из себя. Многое ее раздражало или бесило, включая методы работы Кэрроу и обстановка в Хогвартсе в целом. Но больше всего в данный момент ее выводило из себя именно состояние ее друга. Это молчаливое и упрямое внутреннее разрушение самого себя. Мальчишка будто бы ломался на ее глазах. А Пэнси просто не могла позволить Нотту с головой погрузиться в эту беспросветную тьму, откуда не будет выхода. На Слизерине не было больше человека, кто был бы ей ближе. Но что она могла сделать? Идея пришла внезапно. Сама мысль о том, что хотела сделать Паркинсон, была просто отвратительной. Но это был единственный способ хоть как-то помочь другу.

Волшебница догнала Теодора уже у спуска в подземелья. Тонкие девичьи пальцы находят ткань мантии слишком легко и быстро, а затем она резко тянет его назад, на себя. — Нотт. — Грубым тоном произносит Паркинсон фамилию сокурсника, привлекая к себе внимание. И пока мальчишка пытается понять, что вообще происходит и какого драккла Паркинсон понадобилось от него, девушка уже успешно толкает волшебника вперед, впечатывая того спиной в холодную каменную стену. А сама ученица зеленого факультета остановилась прямо перед ним, отрезав тому пути отступления. Пэнси несколько секунд смотрит прямо в глаза сокурсника. — Смотрю на тебя и восхищаюсь. На курсе появился идеальный палач. Кэрроу доволен твоей работой, да? — Она не кричит. Ей это не нужно. Наоборот, девичий голос звучит спокойно, холодно, почти лениво, намеренно растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Только каждый из них уже давно знает этот солоноватый металлический привкус на языке и губах.

— Ты жалок, Нотт. — Шепотом произносит девушка, даже не замечая того, что пальцы ее лишь сильнее сжимаются на ткани чужой мантии. — Но, может, я ошибаюсь и ты просто один из тех, кто получает удовольствие от чужих криков?