[icon]https://upforme.ru/uploads/001a/2e/af/387/676637.gif[/icon]
Если закрыть глаза, можно на мгновение представить себя посреди концертного зала. У каждого из них своя выученная партия и роль - тонкие пальцы Хизер вплетаются в плечи Байрона, словно перебирая невидимые струны и исполняя одной ей известную композицию. Игривый, теплый и терпкий, пронзительно увлекающий за собой — млеющий и до хмельной откровенности влюбленный Миллер звучит гитарным грифом нагретого солнцем чаранго, естественным и деликатным, как дыхание. Его хочется сжать и запереть в горсти, как сноп солнечного света, если не забывать о мерах предосторожности. Сколько уже тех, кто успел об него обжечься? У Тита не хватит пальцев для подсчета.
В противовес ему контрапунктом выступает щемящая скрипка Тэтчем, и взятые ею ноты столь виртуозны и высоки, что впору усомниться, кто из них двоих одолеет этот концерт до конца. Митч понятия не имеет, из чего она сделана — наверняка, из чего-то сложного, как и все девчонки, но одно знает точно: Хизер Тэтчем — задачка со звездочкой. Рука, дарующая смерть и жизнь — назвать иначе ту, что разводит редких бабочек и держит паука, питающегося ими, у него не поворачивается язык.
Чуть поодаль от нее, но с не меньшим вызовом звучат мелодичные струны Меган. Голос её гораздо нежнее и мягче, тембр — бархатистей и трепетней, щедро пропитанный вкрадчивыми обертонами, но у Митча нет сомнений на её счет. Ровсток стопроцентная арфа — способная повторить звучание многих и прихлопнуть увесистой рамой любого, если ей заблагорассудится. Говорят, что первый инструмент сделали из охотничьего лука. Имп его, правда ли это, но, кажется, что пронзительно играть что угодно и убивать без промаха получается у нее лучше всего.
Ему бы усмехнуться в такт своим мыслям, но чуткое мальчишечье ухо различает еще троих — волынку-Белби, треугольник-Мидхерста и хрустальный перелив флейты-Эндо, в этот раз, кажется, звучащей чуть более обеспокоенно, чем обычно. Занятная девчонка, эта хаффлпаффка. Добрая, ласковая, эмпатичная — хочется запечь ее с яблоками и съесть на десерт.
Хотя, до него им еще только предстоит добраться. Видимо, аккурат после основного блюда, - не без удовольствия развернувшись в сторону слизеринской шестикурсницы, по воле судьбы молниеносно ставшей главной звездой вечера, безмятежно гадает Тит, вряд ли хоть на секунду чуя за собой угрызения совести.
Посреди замершего в зловещей тишине библиотечного зала, Булстроуд сопит недовольным басовитым контрабасом — даже не покидая кресла, Митч слышит ее низкое, предостерегающее звучание под аккомпанемент яростно швыряемых в сумку вещей и глухо брошенных в его адрес оскорблений.
И, признаться честно, — ему по нраву этот звук.
Никаких тебе увертюр и вариаций на тему, никаких импровизаций в угоду воспитания и факультетских принципов. Слизеринцы не пасуют перед сложностями, не бегут от опасности, не показывают, что их задели.
Миллисента Булстроуд чихать хотела на то, что там должны или не должны делать имповы слизеринцы.
Среди всего этого оркестра, безупречно исполняющего свои партии, Милли звучит одной сплошной, неверно сыгранной нотой. Живой, яростной, непритворной — по-человечески несовершенной, и потому такой запоминающейся и яркой.
Как он и говорил - занятная девчонка. А что до придурка - Салазар свидетель, его называли куда хуже, - понимающе хмыкнув, скалится Тит, ловя на себе внимательный взгляд серо-голубых глаз. Тэтчем изучает его как раскрытую книгу, скользя пытливым, бритвенно-острым скальпелем вдоль шутливо скачущих букв и язвящих форзацев — Митча так и подмывает безмятежно предложить ей потрогать его за корешок, но сидящий подле нее Миллер может не оценить всю соль отменной шутки, переводя их дружеское противостояние в плоскость банальной мужской маскулинности и грубой силы.
- Будь это и вправду я — стихи вышли бы гораздо лучше, - заговорщически понизив голос, признается он Хизер, почти машинально зарываясь пальцами в густой подшерсток трущегося об Меган кота. Гордый отец кошачьего семейства — избрав себе даму сердца, Брут обхаживает кошку Ровсток с до того завидной регулярностью, что Митч до сих пор удивлен, как ее хозяйка еще не предъявила ему солидный список кошачьих алиментов.
Быть может, еще не поздно, – неуловимо вздрагивая от прикосновения тонких пальцев к своему плечу, он замирает на месте, цепенея и обращаясь в камень. Реагируя на неё так, как обычно реагируют на опасность, несущийся на тебя Хогвартс-экспресс или шторм в двенадцать баллов. Митч напрягается всем телом — каменеют широкие плечи, напрягаются мышцы на руках, упрямо сжимаются губы, пока глаза блуждают по обращенному к нему лицу, напарываясь на взволнованный девичий взгляд. Пронзительно-голубой и тепло-карий — как колючая льдинка, утонувшая в расплавленном шоколаде. У Ровсток странные глаза: арктической русалки и болотной баньши, предвещающей чью-то скорую смерть. Может быть, его самого.
Наверное, его самого, потому что следующее, что она делает – завороженно подается вперед, потерянно шепча что-то об омеле, расцветшей над их головами. Напоминая о том, что их наследие — это не только искры на концах волшебных палочек. Это магия, что течет по их венам, и ритуалы, которые должны совершаться.
Будь вредноскоп впаян в грудную клетку Митча, чертов волчок крутился бы сейчас как умалишенный, свистя одной затяжной, предвещающей беду, нотой. Но его нет — и Ровсток вытягивается в напряженную струну, замирая перед ним и опираясь тонким запястьем на подлокотник его кресла в поисках опоры. Безотчетно ища в его глазах ответ на невысказанный вопрос, и Тит не отодвигается ни на дюйм, хотя мог бы, мог бы. И на одну крошечную долю секунды кажется, что его зрачки расширены вовсе не из-за резкой смены освещения. Что в этих зрачках тоже заполошно сокращается неспокойный пульс. Она так близко, что можно рассмотреть золотистые крапинки на радужке и пересчитать все ресницы.
Аромат озерных лилий становится практически нестерпим и отчетливо пахнет церковным ладаном.
Хочется распахнуть настежь окно и прижаться горячечным лбом к ледяной раме, остужая голову. Зарыться пальцами в волосы. Провести ладонью по шее, там, где под тонкой кожей бьется пульс, поймать отголоски взбесившегося ритма на кончики пальцев, безошибочно повторяя его на обтянутом тканью запястье.
Хочется многого, но болотные кувшинки смыкаются над ним, погружая на самое дно, когда Мэгги теряет равновесие, почти упав ему на грудь. Неловко клюет носом в шею и клеймит горячими губами ключицу. Прикосновение до того невесомое, что, если хорошо постараться, можно сделать вид, что его и не было вовсе. Прикосновение до того невесомое, что ему хочется поскорее отыскать зеркало и проверить, не прожгло ли оно его до кости.
- Осторожно, - сомкнув пальцы на талии и удерживая ее на весу, негромко предостерегает слизеринку Митч, не зная, кого из них двоих предупреждает больше — ее или себя. Держа ее так крепко, что завтра у нее наверняка появятся синяки. Собственный голос звучит непривычно и глухо, когда он помогает ей вернуться обратно в кресло, потемневшими глазами впиваясь ей в лицо и совершенно буднично интересуясь: - не ушиблась?
Он хочет спросить ее о чем-то еще, скорее всего, невозможно-важном, но к их столу отлученной от двора королевой уже спешит Хелен. Золоченая головка покачивается на шее, демонстрируя линию с достоинством расправленных плеч — иначе и быть не может у главной отцовской гордости и единственной радости старого вояки-аврора.
"Я пришла оценить причинённый ущерб и сокровища, что уцелели", - хочется продекламировать Митчу, глядя на неё, но у Долиш есть и свои козыри. Один из них толстой тушей мурлычет у нее на руках, демонстрируя предательскую двойственность кота Шредингера - сначала Брут бархатистой серой лозой вьется подле Хелен, а спустя пару мгновений уже помечает своим запахом чулки Меган, по-хозяйски оставляя на черном полотне пышной юбки серые шерстинки.
Увесистое каменное сердце, маятником раскачивающееся в руке рейвенкловки, кажется знакомым, - понятливо смежив веки, он проказливо улыбается, кивая бывалым прохвостом, и подтверждая, что помнит их маленькое приключенческое турне — стоит признать, получилось совсем недурно. По крайней мере, он узнает о Хелен Долиш две новые вещи — она совсем не боится злачных пещер и ей можно доверить спину. Ценное знание, если ты слизеринец, но вряд ли она заговаривает с ним, чтобы прокатиться на волнах памяти. Митч может быть самым обаятельным негодяем на свете, но дураком он не был никогда — это ясно точно так же, как и то, что Хелен пришла сюда не за ним. Ее истинная цель — точнее, две цели, - сидят в паре футов от него, и Титу кажется, что Байрон был бы в большей безопасности, если бы позволил слепым цирковым карликам привязать себя к крутящемуся колесу, разрешив на спор бросать в себя наточенные кинжалы. С безжалостностью, свойственной любому острому уму, Долиш обезоруживает его каждым своим словом, очищая от лепестков, как артишок. Если каждому подаришь листок, то на обед ничего не хватит, - помнится, так звучат слова детской считалки, но в расчеты рейвенкловской умницы явно закрадывается ошибка — если на сердце Миллера и выгравировано девичье имя на букву «Х», то кончается оно совсем иначе, чем ее собственное.
Она знает это — не может не знать, потому и горделиво удаляется обратно, предоставляя Уокеру право обнимать ее за плечи, а разрушенной ею башне покрываться хищными зигзагами разломов и трещин, проверяя фундамент чужих отношений на прочность.
Митч не собирается подглядывать за драмой лучших друзей, ему вполне достаточно неразберихи в собственной жизни, тем более, что к их столу уже на всех скоростях спешит разгневанная Пинс. Пожалуй, покинуть библиотеку будет сейчас наилучшим решением, - он правда думает так, вставая с места и подхватывая стоящую возле кресла сумку с учебниками.
А потом наступает ад. Митч и сам не понимает, откуда он взялся — взрывная волна пихает его в грудину, обжигая ревущим пламенем и дохнув горячим воздухом. Стол исчезает, с треском пожираемый ненасытным пламенем призванного голема. Клубы сизого дыма хищными змеями расползаются по библиотеке, заставляя действовать необдуманно, почти на одних голых рефлексах, призывающих спасать и защищать самое ценное и дорогое.
Ирма Пинс выбирает книги. Защитные решетки с глухим лязгом опускаются на секции с наиболее редкими экземплярами, до кучи отрезая им все пути к отступлению. Радует лишь одно — последним, что видел Митч до взрыва, был Байрон, держащий под защитой своих рук Хизер, и он не сомневается в том, что друг не позволит ей пострадать.
А еще то, что мгновением раньше он сам помог Мэгги вернуться обратно в кресло, уводя ее с линии огня. Опоздай он хоть немного — и она оказалась бы к нему ближе всех, - осознание дерет ледяными иглами позвоночник, но рефлексировать некогда. Пролетая мимо ревущего демона с огненной глефой, Митч подхватывает девчонку за руку, таща вслед за собой. Утянув ее за ближайший шкаф, слизеринец торопливо оглядывается, оценивая масштаб катастрофы и подмечая с какой раболепной почтительностью склоняется огненная орясина перед замершей в ужасе Фосетт. Нет, он, конечно, подозревал, что она горячая девчонка, но чтоб настолько?
- Слушай меня, - обхватив подбородок Меган обожженными пальцами, хлестко приказывает ей Митч, недвусмысленно показывая, что время игр и словесных перепалок закончилось: - найди нишу или спрячься под столом в одном из проходов. Не вздумай высовываться, Ровсток, - разжав пальцы, почти просит ее он, сжимая палочку и ища в клубах дыма и ревущего пламени Софи. Если ей удалось каким-то чертовым образом призвать его, то в ее власти и управлять им, так?
Такую махину не обездвижат ни одни чары — всё, что попытается сковать его или замедлить, обратится в пепел. Вода превратится в пар, веревки и цепи сгорят, единственным возможным вариантом кажется камень, но для того, чтобы выдолбить каменную темницу таких размеров, им придется сообща трудиться несколько суток.
У них нет на это времени. Есть, правда, еще один вариант, то Митч не уверен в его целесообразности. Профессор Флитвик дважды за весь курс их обучения упоминал одно заклятье, способное остановить и локализировать пламя, не изменяя его первичного состояния. Сделать его послушным и статичным, замыкая в постоянную структуру, но его формула кажется неисполнимой даже с годами подготовки.
Рискованное предприятие, но вряд ли Тит Митчем тот, кто пасует перед трудностями — да и выбора особо не остается.
- Губрайтов огонь, - убедившись, что голем развлекается в стороне, до побелевших пальцев сжимает палочку Тит, принимаясь вычерчивать в воздухе фигуру древнего заклятья.
Где, скажите на милость, рейвенкловские ботаны, когда они так нужны? И где, драккл его за четыре лапы, бедный кот?
[newDice=1:20:0:Жахнем и вжухнем]
