Файербол дотлевает у ее ног, трещит, подобно вечернему ведьминскому костру, и глаза Митча похожи на угольки, о которые не страшно обжечь ладони, когда она осторожно приложит их к уставшим от ярких всполохов векам, ощущая, как щекочут кожу длинные, пушистые ресницы – вселенская несправедливость, учитывая, что свои Мэгги вынуждена подкручивать да подкрашивать каждое дракклово утро.
Наверное, он считает ее до крайности глупой. Избалованной, капризной, упрямой, «он же говорил!», помышляющей – о, Салазар, о потекшей туши и помаде, которая все же готова вот-вот размазаться, скривить алый контраст губ под напором града непрошенных слез.
Ей пахнет солью и лесом, несорванными и неподаренными цветами, заволакивающими сознание прогорклым дымом. Ровсток тянет руки и впивается ногтями в мягкий воротник, как кошка, которую собираются вынести из горящего дома, как и ее владелец превосходно осведомленная в том, кто на самом деле устроил этот поджег.
Может быт, это последний их день, готовый к завершению, не успевший начаться: среди хаоса, пыли, пепла и адского пламени впору почувствовать себя героями настоящей Истории, которую уже завтра опубликуют в «Ежедневном пророке» под именем остроносой и хлесткой Риты Скитер, едва ли подсуетившуюся сменить шляпку, прежде чем все они сгорят заживо.
Мэгги плевать на посмертную известность, на собственное имя, мелькающее в списке трагических жертв, она овивает крепкую шею Тита, словно дикая, джунглевая лиана, ядовитый плющ, нежно расползающийся пальцами, на кончиках которых зарождается электрический ток. Она не отрывается от него ни на минуту, что тянутся, как расплавленная патока, обжигающей, липкой лавой текущая до самого локтя. Пока мальчишка произносит заклинания, она доверчиво льнет к нему, не предпринимая абсолютно никаких попыток вмешаться. Размышляя о том, что, вероятно, от этого пострадает его уязвленная гордость – еще мгновение назад она размазывала по лицу сопли, причитая, что выглядит недостаточно привлекательно, а теперь что же, собирается обратить свои ручонки к волшебной палочке, как если бы всерьез полагала, что Митч не справится с банальной задачей доставить их в безопасное место? Проще и правильнее свесить окончательно испорченные туфельки и отчаянно вздыхать, чтобы тот ни в коем разе не возомнил, будто она сомневается в его мужественности и статусе крутого волшебника.
Меган чувствует себя заговоренной, заколдованной, зашептанной, вслушивается в прерывистое дыхание, отстраняется от воплей, доносящихся с каждой из сторон – это не топот множества школьных форменных ботинок, это ее сердце гулко стучит в ушах, готовое разорваться на части, разразиться сплошным потоком отчаяния.
Боль слепит белыми вспышками, стоит ожогам коснуться одежды. Слизеринка сжимает зубы, чтобы не заскулить, прячется в выемку небрежно завязанного галстука, пальцы скользят по широким плечам, сознание и контроль гаснут, обращаясь в осыпающийся пепел, но Мэг держится из последних сил – что такое боль, если обуздать ее, одержать над ней верх? Примитивная реакция тела, рыбья чешуя, блестящая серебром в свете закатного солнца. Ты можешь содрать ее карманным ножичком и на этом остановиться, а можешь отрастить пираньи зубы и еще немного побороться.
Молочный пар шипит и окутывает их обоих горячим, влажным облаком – ничего не разглядеть, они движутся вперед почти наощупь, и Ровсток тоже плавится, плывет, ей бы упереться лбом в прозрачную поверхность сквозящего окна, приложить к бедру лед, обработать его противоожоговой мазью.
Митч сворачивает за один из накренившихся вбок стеллажей и бережно, словно хрустальную вазу, опускает ее в чудом уцелевшее кресло. Мэгги морщится, когда край юбки задевает покрывшуюся волдырями кожу, и запрокидывает голову, выравнивая участившееся от новой белесой вспышки дыхание.
- Что ты..? – вопрос улетает в пустоту, слизеринка мягко ударяется об обивку затылком, не смея пошевелиться, с ее губ слетает короткий смешок, когда Тит пытается разрядить обстановку дурацким, но, чего уж греха таить, крайне уместным каламбуром. Ровсток не улыбается. Вообще. Опустив голову, наблюдает за тем, как пальцы мальчишки поддевают черные чулки, скатывая их до самых лодыжек, бледнеет и вздрагивает, сфокусировав все свое внимание на этих простых, почти естественных жестах, и уже не может разобрать, где же в самом деле огонь оставил свои жгучие отметины. Огонь, а не уверенные, сосредоточенные касания.
Она замирает, весь мир ждет чего-то, и только обожженная кожа пульсирует мучительно и беспрестанно, они с Митчем встречают взглядами, и только теперь Мэгги будто позволяет себе покраснеть от смущения, как если бы все, что происходило до этого момента, едва ли могло быть интимнее пересекающихся пониманием глаз.
- Нет, постой! – реакция запаздывает, забывшись, Ровсток вскакивает на ноги, упираясь в раскаленный пол босыми ступнями, шипит от боли и вновь валится в кресло, закрывая лицо подрагивающими ладонями. Плечи перешибает конвульсиями от истерических рыданий, а вокруг только сажа, копоть и дьявольский мрак преисподней, прерываемый вспышками алого пламени. – Останься. Со мной, - она одна, окруженная лижущими обнаженные голени горячими всполохами, и голоса, доносящиеся из-за ближайшего закутка, кажутся ирреальными, потусторонними духами, лишившимися плоти. Меган сжимает волшебную палочку Митчема до побелевших костяшек, до сводимых мышц, она ни за что ее не выпустит, как бы не было страшно, как бы ни парализовало неприятие смеющейся в лицо погибели.
«Ты могла бы сделать все сама, это всего лишь голем, примитивное создание из драконьего навоза и дохлых лукотрусов, но ты позволила ему уйти. Ты позволила ему пожертвовать собой, ради тебя. Признайся, тебе ведь это невероятно льстит. Признайся, что ты просто струсила…»
- Вернись, - шепот тонет на влажных губах, холодит их, обветривает, и к черту помаду, к черту Фосетт, к черту раскуроченный, хохочущий щербатыми прорехами полок стеллаж.
Она верит в него. Это же ушлый прохвост Митч, который всегда выходит сухим из воды, обаятельно ухмыляясь белозубым ртом, заряжая пространство вокруг себя хрипловатым смехом. С ним ничего не случится, с ним все будет в порядке, он талантлив, изворотлив и силен, как бывают сильны только самые выдающиеся из волшебников. Он вернется. – Вернись, - повторяет, как безумная, завороженная, умоляет в трещащую по швам пустоту. Вернисьвернисьпожалуйстатольковерниськомне.
Фенвик подобирается, подкрадывается, будто мертвая, черная-черная ночь, будто сама тьма над заросшим кувшинами темным болотом. Мэгги замечает его сразу, движется ему навстречу, покачиваясь, как пьяная, тоненькая веточка на пышущим пеклом ветру, волшебная палочка Тита ходит в ее руках ходуном, растрепанные волосы колышутся, делая ее похожей на разгневанную банши.
- Уходи, Фенвик, уходи сейчас или, клянусь, я не выпущу тебя отсюда живым, - голос предательски срывается, но она, словно во сне, в кошмаре, из которого не получится вынырнуть, запутавшись в теплом одеяле, направляет колдовское орудие прямо в горячечно вздымающуюся грудь. Бедро агонизирует, но Меган терпит, не сводя предупреждающего прицела, изображает подобие торжествующей улыбки, скорее напоминающей оскал приговоренного на вечные страдания мученика.
Лицо Маркуса белое, как полотно свежего пергамента, знакомые острые скулы и хмурые, густые брови – она зачем-то старается запомнить каждую черту, словно видит его впервые. Словно смотрит на него в последний раз.
- Это что, оскорбление? – Ровсток кривится, ее напускная веселость – предвестие грядущего апокалипсиса. Это не голема ему стоит бояться и даже не убийства драгоценной, прекрасной Софи, она такая красивая, такая утонченная, такая обреченная.
Ему стоит бояться ее.
– Ты только что назвал меня трехголовой слюнявой псиной, охраняющей царство мертвых? – последнее слово осколками осыпается в гортань, царапая ее мелким алмазным крошевом, оставляя кровоточащие, саднящие порезы. Нет. – Что насчет Персефоны, Маркус? – она наклоняет голову набок, разглядывая Фенвика внимательно, как редкую хищную птичку, случайно залетевшую в жерло вулкана, готового вот-вот извергнуться. – Называя это место Адом, не задумывался о том, кто может оказаться его хозяйкой?
Его вечной пленницей.
«И все же псина тебе подходит куда больше. Грубая, стихийная сила, посаженная на поводок и преданно, долгожданно трущаяся о ноги своего господина»
- Нет, - Мэгги цокает языком, дергая Фенвика за опаленный рукав и продолжая ласково улыбаться, ворковать, мурлыкать. – Я тебе не позволю.
Ярость, исходящая от рейвенкловца, похожа на вихрь взметнувшихся вверх мазутных вороновых перьев, острых, как бритвы, оставляющие глубокие порезы, но не способные удержать ее, не сумеющие ее остановить.
- Уже слишком поздно, тебе нужно было задуматься об этом раньше, - слова надламываются всхлипом, которому Ровсток больше не в состоянии препятствовать, она почти испытывает к Маркусу недостойную жалость, но, в то же время, жаждет для него заслуженного наказания. – Я никуда отсюда не уйду. И ты тоже. Иронично, правда? – она снова жмурится от полыхающего ожога, ни на минуту не позволяющего о себе забыть. – Ты умрешь, вместе со мной. С той, кто едва тебя не прикончил, с той, кого ты в конечном итоге спас.
Пол шатается от удара исполинской глефы, дикий, неистовый рев заполняет закипающий разум, над головами трещат, гаснут, разлетаются вдребезги канделябры с расплавленными, хнычущими воском свечами, и Мэг ахает, заглатывая разжиженный кислород и хватаясь за Фенвика, чтобы не упасть.
- Мерлин…
Слизеринка оборачивается, ее разноцветные глаза ширятся, слезы, удерживаемые с таким трудом, градом орошают переносицу и подбородок, остывая, льются на грязную блузку, она забывает о раненной ноге, забывает о Маркусе, стоящем позади нее в точно таком же замешательстве. Из-за стеллажа ей отлично видно, как Митч, словно ничего не весящая тряпичная кукла, со скоростью выстрелившего пушечного ядра отлетает в сторону колонн и, ударяясь об одну из них, неподвижно остается лежать на полу. Мэгги кричит, давится громким плачем и, сильно хромая, несется к нему, огибая вцепившегося в Фосетт монстра, утратившего последнюю частицу контроля. Обдирает колени о каменный пол, опускаясь на них перед неподвижным телом, наколдованный ею ледяной щит тает, окатывая ее водой с головы до ног: с волос и кончика распухшего носа на белую рубашку падают крупные капли, когда девчонка приподнимает голову слизеринца, оттаскивая его за уходщую в потолок арку. Мэг такая маленькая, слабая, волочит взрослого, высоченного парня, прижимает его к себе, гладит по волосам, шепчет на ухо бесцветно, скорбно, сокрушенно.
- Эй, - она тормошит его за плечо, отводит в сторону прилипшую ко лбу челку, прижимается губами к виску в одержимой надежде почувствовать пульс. – Эй, Митчем, ты же сказал, что вернешься. Ты же пообещал.
Он отдал ей свою волшебную палочку.
- Эй, - Ровсток трясет его все сильнее, впиваясь длинными ногтями в ключицы, но Тит лишь безвольно утыкается лицом ей в шею, когда ее руки, словно плети, опускаются вниз. – Ты, чертов козел, мне пообещал! Кто-нибудь… - она ищет глазами Фенвика, Хизер, Байрона – кого угодно, но зал библиотеки теряет четкие грани, расплывается, как брошенный в реку акварельный рисунок. – Все будет хорошо, продержись еще немного, скоро все закончится.
Меган не знает, кому твердит эти подыхающие в пламени слова: себе или Митчу, смуро провалившегося в запретный мрак.
Скоро все это закончится.
Отредактировано Megan Rowstock (22.03.23 23:29)
